Длинные пальцы Джин любезно придвинули учебник литературы на середину парты. Однако Мин не собирался начинать учиться. Он был не в состоянии купить даже новую тетрадь, а матери не было дела до него. Она заботилась только о деньгах и о том, как потратить их на себя. А сломанная рука играла на стороне Мина, разделяя его нежелание браться за ум. Он списывал отсутствие домашнего задания на гипс, хоть умело обращался и со здоровой рукой. Временная отмазка освобождала его от проблем, которые могли доставить больший дискомфорт, чем зуд или искрящиеся чувства Джин.
Джин не смела заговорить, однако приветствие так и хотело сорваться с мягких губ. Она уважала учителя и посему не шумела, старалась слушать. Легкое волнение сбивало легкие с ритма. Это было приятно подрагивающее чувство, держащее конечности в эфемерном напряжении. Ей хотелось многое спросить у Мина, и вопросы копились в ожидании того момента, когда закончится урок. Ей были интересны чернильные рисунки на состаренной бумаге: суматошные облака; кусочки шахматной доски, разбросанные по развороту; неразборчивые фразы, вырванные из учебников или диктовки учителя; неожиданные звезды, в которые вложили раздумья над письмом; размазанный силуэт черного кота. Чернила плыли по бумаге, гонимые уже высохшими разводами. Поверх них стали проявляться края пивного моря. Левая рука Мина легко оставляла новые следы чернил, очерчивая на иссохшей пустыни волны. В мираже Джин увидела плескающегося кота во взбитой пене, мутные звезды над пожелтевшим водоемом, витающие островки пустых клеток, что растеряли шахматные фигурки и теперь путались в облачных нитях.
У Мина был интересный внутренний мир. И Джин чувствовала себя исследовательницей, с аккуратностью проникая в неизученную душу.
Что Мин вкладывал в такие прекрасные образы? Чем он заполнял мысли? Было ли рисование его страстью или же просто хобби?
Джин было любопытно. А Мин сидел, как на иголках. Он накручивал себя тем, что придется объясняться перед Джин. Объяснять свои чувства, точнее их отсутствие, пытаться не обидеть. Мин не мог выразить в словах то, что ощущал глубоко внутри. Он не мог признаться ни в ненависти, ни в привязанности. Произнести такое вслух требовало от него неимоверных усилий. Необходимость в запахе курева, в оседающем на языке дыме ворвалась в его мысли острым наконечником собственного кинжала. Мин поглядывал на стрелки настенных часов, что расположились над доской. Они тикали в сознании, подначивая ногу дергаться в такт. Но время шло нарочито медленно, и душа Мина вскипала в агонии опаленных нервов. И этот огонь в мгновение потух, когда нос остро ощутил сладковатый запах клубничной ручки, напомнив об образе письма.
Джин вывела на углу его тетради аккуратный кружок. Длинные пальцы держали ручку, облепленную персонажами Hello Kitty. Миниатюрные рисунки, отпечатанные на пластмассе, хихикали над Мином. Круг посреди пивной пустыни поблескивал зелеными чернилами. Мин добавил в него две виноградины, впечатав в бумагу корявые глаза. Он принял игру клубничной ручки, игру Джин. В молчании на Мина больше не давила ответственность за чувства Джин; будто ушла на второй план, притаилась в сознании. Он ощутил то самое чувство, которое испытывал в одиночестве, – спокойствие. Джин получилось его отвлечь.
Все еще чувствуя напряжение между ними, Джин вывела на бумаге аккуратный нос. Виноградины обрели дыхание. Джин не хотела давить или навязываться, она хотела стать чуть ближе к Мину. И разговор в роще дал понять, что Мина не стоило бояться, ведь его сердце могло согреть того, кто в этом нуждался. Сердце Мина пришло на помощь, когда Джин чувствовала себя плохо. Он отвлек разговором, а после отвел и домой.
Голос учителя, что вел урок, стал приглушенным, больше не подковыривал и так накаленные нервы. Мин обрел некую ширму, которая закрывала его и Джин от остального мира. И эта ширма была не та, что накрывала Саднэс. Она давала остыть, привести разметанные ошметки мыслей в порядок, сшить их воедино. Мин дорисовал носу складки с обеих сторон, и уловил краем глаза улыбку на пухлых губах Джин. Рисунок приобрел зеленую дугу улыбки, а затем синие изломанные усы. Так родилось еще одно чудо. Из подаренного спокойствия, игривости и уюта. Джин делилась с Мином самым лучшим, что испытывала за недолгую жизнь. Джин пыталась заслужить доверие, будто с осторожностью протягивала руку дикому коту.