– Потому что это не понравилось тебе? – проницательно заметил Мин.
Мин относился со скепсисом ко всему, что Джин говорила, но критиковать каждое ее слово не собирался, – не хотел видеть на ее щеках очередные слезы. Дракон для Мина был лишь плодом бурного воображения. И согласно дедуктивному методу любимого Шерлока Холмса, выдуманное существо лишь отражение чувств Джин. Он понимал, что соревнования на поле явно не принесли Джин удовольствие. Может, Мин все-таки был неплохим учеником великого детектива.
– Не думаю.
Мин занял уже родную парту в классе учителя Скотта. Джин озарилась на несчастную синюю корзину, сжав плечи и стиснув в пальцах розовые лямки. Она засеменила к Мину, когда в памяти всплыли смятые кексы с голубой глазурью. Теперь они поменялись друг с другом. Не только местами за партой, но и чувствами. Джин села у окна рядом с надписью «Член», окунувшись в темное озеро воспоминаний посреди внутреннего леса. Ее колко обдала ледяная вода. Но Мин выглядел спокойным, и Джин хотелось казаться такой же. Она выловила из рюкзака учебные принадлежности и разложила их, подготовившись к уроку. Заметив надпись на парте, она дотронулась до нее подушечкой пальца, ощупала рубцы.
– Ты себе оставляешь такое на коже?
Мин свел брови к переносице, не поняв вопрос. Он зацепился взглядом за пальцы Джин:
– Что?
– Шрамы. Мучаешь себя так же, как мучил этот стол?
– Нет.
У Мина были другие способы. Самобичевание оставляло шрамы не на коже, а на сердце. Душа терзалась мыслями, неосуществимыми мечтами, присутствием людей. Мин был чувствительным ко всему, что его окружало, но он никогда этого не показывал. Прятался за иголками характера, подстраивал поведение, и совсем потерял себя. Он не знал, чего хотел, что чувствовал и кем был.
– Но на руках есть рубцы.
Мин не собирался отчитываться, но и резко отвечать не хотелось:
– Заживали долго.
Мин помнил строчки из письма, где Джин осуждала его драки и разбитые костяшки. С переломом руки он перестал этим заниматься, и раны от грубых ударов зажили, оставив белые кляксы на коже.
Джин потянулась к рюкзаку, выловив в кармашке коробку пластырей. Один она аккуратно наклеила на надпись, бережно пригладила, будто у стола были чувства. Будто грубая надпись причиняла ему дискомфорт, а оставшийся рубец – боль.
– А у стола никогда не заживет.
Джин осуждала, но так мягко и тихо, что это было хуже, чем если бы она ругалась. Мин слишком давно вырезал эту надпись, повторил за Билли, который писал это на любой поверхности. От него и остался «Член» на гипсовой повязке. Такой привычный, что Мин и не задумывался о влиянии на других. Он не думал, что столу это навредит. Зеленый пластырь ярко перекрывал озорную ошибку молодости, уложившись под не греющими лучами солнца. Джин достала из вязаного пенала ручку, и Мин проследил, как поверх рубца появилась фиолетовая звездочка с мелкими кристаллами блесток.
Джин была удивительной. И Мин вдруг осознал, что так и не поздравил ее с днем рождения. Мин считал этот день обычным, даже недолюбливал. Все внимание и поздравления раздражали его, ведь в праздник он был центром всеобщей любви. Но в обычные будни про него даже не вспоминали. И Мин не знал, как к этому относилась Джин. Не знал, стоило ли поздравлять с прошедшим, стоило ли спрашивать как прошел остаток вчерашнего дня. Ведь Джин была в таком подавленном состоянии, а сейчас мягко улыбалась. Она была сплошной загадкой даже для ученика Шерлока Холмса.
Больше Джин не говорила. Со звонком заполнился класс, и был слышен разговор только учителя Скотта. Мин гадал, обиделась ли Джин, сказал ли он что-то, что могло задеть ранимую душу. И Мин не знал, как у нее это спросить. Он держался равнодушного образа, но продолжал думать о чужих чувствах. О чувствах Джин. Оказалось, в ее сердце была не только влюбленность, но и самые разные ощущения и эмоции, наслаивающиеся друг на друга. Мин думал о ней, как о странном человеке, что открыто прилипал, боясь признаться в любви. Но Джин была намного сложнее и загадочнее. Она была звездой среди серой массы.
Смотря на устроившегося на странице Морщинку, Мин не замечал злорадствующий взгляд хищного кролика. Сиджей все высматривал в лице с острыми чертами хоть намек на испуг. Располагаясь на другом ряду, он кидал никому ненужное любопытство, а вместе с тем и угрозу. Он напоминал о переданном послании, будто о нем могли забыть. Но поймал лишь отточенный кинжал, когда Мин оторвал взгляд от рисунка. И лезвие воткнулось кролу в лоб. Сиджей дрогнул и отвернулся, выпрямился, показывая напыщенную смелость. Но Мин знал, он мог издеваться только над теми, кто не в состоянии заступиться за себя. Джин была добросердечным, и этим пользовались. Мин ненавидел и распространял это, и его побаивались.