Мину стало стыдно за свое поведение. Ему хотелось помочь Джин хоть с чем-то, тем самым отблагодарить за обеды, извиниться. Клен осуждающе нависал, не одобряя отношение Мина к Лёме. И Мин не решался подойти, наблюдая за теплой картинкой, сошедшей со страниц детских сказок. Джин казалась именно такой, сказочной, красочной; а в этот самый момент – уязвимой. Ее хрупкое сердце отдавалось в собственном пульсе, будто хранилось прямо на ладони Мина. Он впервые испытывал сочувствие, жалел о грубости.
Джин отстранилась от защитника. Она подняла улыбающийся взгляд к ветвям клена, пригладила ладонью его туловище. И Мин заметил детали, которые упустил, – ветки были не голыми, они хранили на себе почки будущего цветения. Это Джин защищала и заботилась, оберегала и любила. Это она была хранительницей природы и чудес.
Ноги Мина сошли с места, его непреодолимо тянуло к Джин, и он мог объяснить это лишь чувством вины. Темные волосы, откинутые назад, ластились на солнце, открывая вид на мягкое лицо. Несмотря на то, что Джин была худощавой, округлость ее черт не спадала. Она оставалась воздушной и легкой, улыбающейся. А Мин оставался дураком, начав разговор с темы, которая его не интересовала:
– Скотт подкатывает к твоей маме?
Нежданный вопрос поставил Джин в растерянность. Она повернулась к любимому голосу, что хрипловато отдался в сердце, и шороху шагов. Ладонь осталась греть гладкую кору клена. Джин была окружена теми, кого любила, но чувствовала некое напряжение.
– Не понимаю о чем ты, – тихо выдала она, и легкий ветерок подхватил ее голос, убаюкал. – Он был лучшим другом папы.
– А где папа?
– На поле.
Мин этого не понял. Он подошел ближе, выловив в глазах Джин намек на наворачивающиеся слезы. Джин держалась, а Мин обдумывал собственные слова. В какой момент он надавил на больное, сдавил в ладони чужое сердце? Когда стал избегать или только сейчас?
– Ты говоришь загадками.
– А ты молчишь и убегаешь.
Мин свел брови, но согласился. Он принял ответный удар, зарыв пулю в сердце, как напоминание о том, что у Джин тоже были чувства.
– Извини, – но Мин не нашел в себе сил объясниться, хоть и хотелось. Он больше не мог смотреть на слезные созвездия в любящих глазах.
Джин без страха потянулась пальцами к блестящей челке Мина, а все потому, что кинжальный взгляд скрывали темные очки. Она ярко заливалась медью под солнечными лучами. В пряди накрепко вплелись яблоневые лепестки, природа постепенно принимала заблудшего кота. Джин чувствовала необходимость обнять его, но такой же отклик отсутствовал в чужой душе, и она сдержалась.
– Поможешь мне развесить рыб?
Мин ощутил холодные пальцы на щеке, задержал дыхание. Ему всегда казалось, что руки Джин теплые, но он даже не думал это проверять. Мимолетное прикосновение нежно вплело ледяные иголки, что пустились мурашками. Он кратко кивнул, и щека вспыхнула, храня воспоминание о чужой коже.
Мин не понимал некоторых реплик Джин, не понимал о каких рыбах шла речь, но слепо последовал за ней, доверился. Подсознательно он искал способ заглушить вину, и случай подвернулся.
– Я лишь хочу, чтобы мы дружили, – открытие желания затерялось под ногами Джин, вплелось в траву. – Наверное, я показалась слишком навязчивой. Извини, не хотела тебя напугать. Просто не знала, как начать разговор.
Мин вылавливал ее фразы, перехватывая их у ветра. Толстовка тяжелела, свисая со сломанной руки, а окурок вонял в пальцах. Хотелось от него избавиться, а за Джин зацепиться. Она шла впереди, закутанная в ветровку, хоть и становилось тепло с каждым мгновением. Казалось, она не могла согреться.
– У нас слишком много «извини» друг для друга, – заметил Мин.
Джин улыбнулась с горделивой нежностью, а все потому, что Мин заметил такую мелочь, но главное – озвучил ее.
– Давай придумаем другое слово.
– С тем же значением?