Не взял я и шикарную кепку. Толян ее любил и носил везде, чуть ли не спать в ней ложился, а я предал его мечту. Босяцкая такая кепка, с моим новым имиджем не вяжется. Еще взял бритву электрическую, волос у меня на лице не было, но Толик несколько раз пытался бриться, веря, что если начать брить, то волосы быстрее расти будут, очень уж хотел бороду иметь. «У тебя есть борода, и я скажу тебе да», – так пелось в одной известной песне. Пытался и другие песни вспомнить, но полностью не смог ни одну, не любитель я завываний. Хотя неделю назад я, мучимый информационным голодом, вспомнил ряд строчек и даже записал их. «Плачет девушка в автомате», – фальшивил сейчас я.
Черт! Грамоты забыл! Оп-па, они уже в рамочке на стене – бабуля пристроила. Мало у нее поводов для гордости. Вынимаю, вдруг понадобятся?
Прилично хлама набралось, рюкзак заполнен уже, кроме него, еще будет сумка с едой, или две, и спортивная сумка со шмотом из «Березки». Надо или нет брать билет за багаж в кассе? Не помню правил, спрошу у дяди Миши, он человек близкий к ж/д, точно скажет.
Бляха-муха! Забыл сокровища свои, то есть толиковские детские. Лежат они в отдельной коробке. Так, что тут у нас? Шахтерский фонарик налобный на аккумуляторах – не нужен, зэковский нож-финка с наборной пластмассовой ручкой – пойдет колбасу резать, точно не холодняк. Что еще? Солдатская кокарда – мимо, колода карт с голыми бабами – тоже, такой разврат на них изображен, что в будущем, уверен, и третьеклашка бы поржал. А вот ножницы маленькие как в сокровища попали? Беру, заодно нитки, иголку и несколько пуговиц. На некоторое время завис с бабкиной круглой пластмассовой коробкой с пуговицами. Их там сотни две, почти все разные. Со старых вещей всегда спарывали их и хранили, не выбрасывали. Помню, «игрывал» я ими, причем в обоих телах, использовал мелкие пуговки в качестве солдатиков, побольше были танками и прочей боевой техникой. Мельком просматриваю остальной хлам из сундучка с драгоценностями маленького Толика. Пистоны – нафиг? Коробка с кубинскими сигарами – это можно было бы взять, но такое добро во время СССР найти легко. Да, а ведь Толик курил, а с моим попаданием в него бросил, так что начатая пачка «Мальборо» неинтересна, как и зажигалка. Кастет – не надо, уже на пальцы это самодельное изделие не налезает, короче, больше нечего взять. Вытаскиваю магнитолу, кладу что отобрал, немного подумав, добавляю «Мальборо» на всякий случай – может, кого угостить придется. Затем иду в поликлинику за медицинской справкой по форме… да плевать какой. Сказали, нужна для поступления.
Родные тоже времени не теряют: бабка нашила потайных карманов, в том числе по теперешней моде в труселях, в которых я поеду, отец учит жизни, разумеется, по пьяной лавочке, хотя советы дельные, хоть записывай – про баб, про драки, про бухло.
– Если бьешь кого-то, лучше без свидетелей… тогда его слова против твоих! – делится жизненным опытом он.
В Ростов я еду как белый человек – на машине. Отец договорился с колхозом. В город направляется по делам агроном, и меня возьмут за компанию. Выезжаем в четверг рано утром. Накануне вечером пробежался по корешам и попрощался со всеми с обещанием писать письма. Такая вот нелепость здесь – пишут друг другу письма! Я и сам в прошлом теле, например, в армии писал одноклассникам и одноклассницам. Бабуля, как и ожидалось, расстаралась с едой – сумка забита под завязку, плюс сетка с овощами и фруктами. С собой мне дают двести сорок рублей – бабулины сто сорок с нелегальных молочных заработков и отцовы два полтинника с Лениным и гербом. Уверен, тот специально их разменивал – любит он крупные купюры. С учетом моих пятидесяти трех (я все-таки сдал свои бутылки) вышло почти три сотни! Однако надо учесть, что мне еще кроссовки выкупать. Может, ну их? Да неудобно, человек уже заказал. Родственникам бабуля передала коробку с теми же овощами и фруктами и мяса килограммов пять от отца. Им уже отправили телеграмму, чтобы брат Генка дома был и встречал меня. Вот прикол будет, если дома у них никого не окажется. Куда я с кучей вещей денусь?
Утром прощаюсь со своими родными, хоть и до зимы всего, в худшем случае, но все же надолго мы так не расставались.