Обратно еду мимо тех же луж и тех же пацанов на плотах. И такое желание самому залезть на такой вот самодельный плот и, отталкиваясь штакетинами, изображать из себя великого кормчего. Но справился. Гормоны, что ли?
По приезде домой рассказываю бабуле детали своей встречи в райкоме комсомола, про дорогу, про дождь и прочее.
– Не сдашь, – коротко резюмирует бабушка, имея в виду экзамен, и тут же, себе противореча, добавляет: – Надо за билетами ехать, может уже не быть. Собирайся, поедем на станцию.
Станций у нас рядом было две, одна в районном пункте, вторая небольшая в районе ГРЭС. Поехали, само собой разумеется, в маленькую. До этого долго ждали автобус, который оказался забитым пассажирами до отказа. Автобусы сейчас ходят не по расписанию и редко, вот и набивается в них народ. Сидячих мест не было, но для бабули нашли, я же стоял между сумкой с овощами и клеткой с кроликами. Автобус ехал по всем населенным пунктам, так сказать, был экскурсионный. Доехали почти целые и идем прямиком через ж/д пути к пункту продажи билетов – одноэтажному зданию, больше похожему на деревянный сортир, типа «Мэ-и-Жо». Ах да, на станции стояли вагоны с углем, и обходить их было далеко и долго, так мы пролезли под ними – обычное дело, хотя, конечно, локомотива было не видно. В кассе нас ждал облом. От Ростова до Красноярска поезд идет четыре дня, вроде нормально – сел и доехал, но нет билетов на нужную дату! Что поделать – сезон отпусков. Только купе в наличии, а оплатят мне его или нет, неизвестно. Серега намекал на плацкарту. Разница в цене приличная – вместо тридцати пяти рублей почти полтинник. Но бабушка решительно достает завязанный в платок старомодный кошель, расшитый бисером, и вынимает две двадцатипятирублевки!
– Поезд триста двадцать пятый, вагон восемь, место семнадцать нижнее, в середине вагона, отправление двадцать седьмого июля в четырнадцать часов десять минут московского, прибытие тридцать первого июля в девять часов ровно, тоже московского, – зачитала голосом регистраторши из загса кассирша.
Может, на самолете лучше? Помнится, из Новосибирска летал рублей за шестьдесят до Москвы.
– Спасибо, бабуля! Я отдам, – обещаю я на полном серьезе.
– Да что уже теперь, купили и купили, могло и этих не быть, – машет рукой старушка.
Дальше часовое ожидание автобуса обратно, на этот раз стоять пришлось обоим, кругом одни старухи и старики, некому уступить место. И все с сумками! Приехали вовремя – как раз привели корову. Дома уже был батя. Трезвый, кстати.
– Куда это вы мотались? – мрачно спросил он.
– Сыну твоему билет покупали, уезжает он в конце июля на учебу, – пояснила бабка, ожидая дальнейших расспросов.
Но их не последовало. То ли батя решил, что я в техан еду рядом с домом, то ли ему неинтересно. Эх, батя, батя.
Глава 22
Иду утром за хлебом. Его выпекают несколько раз в день, и пекарня находится как раз напротив моей калитки. По этой причине выхожу налегке – рубашка, кеды, трико не самого целого вида. Навстречу мне идут три молодых парня расхристанной внешности и явно с похмела. Возраста все около двадцати лет, каждый на полголовы выше меня. К слову, свой рост я измерил, и он пока сто шестьдесят восемь сантиметров.
– Штыба, куда пропал? Идешь куда? К нам, может? – невежливо хватает один из них меня за рукав.
– За хлебом иду, – отвечаю я, одновременно вспоминая, отчего мне их физиономии кажутся знакомыми.
– Это ты молодец, а вот что наш уговор забыл, это проблема, – тянет на блатной манер тот же самый «рукастый» парень.
– Нет у меня проблем и договоров у нас нет, – отвечаю уверенно и вспоминаю, что, оказывается, есть.
Около месяца назад, да вот перед самыми праздниками, я в компании с этими личностями подломил кладовку в Доме культуры, ну, он еще у нас как кинотеатр используется и как танцплощадка.
Вынесли мы усилок, колонки, магнитофон и так, по мелочи. Мне, вернее Толику, тогда очень хотелось начать уголовную карьеру, так что я был рад, когда меня запрягли припрятать украденное. Спрятал я его в чужом гараже, от которого у меня был ключ. Хозяин не навещал его по полгода, да и ценного там ничего не было – так, небольшой деревянный сарайчик в ряду других таких же. Я выбрал его из-за близости к месту преступления. И надо же такому случиться, буквально на следующий день хозяин заявился в свой гаражик, увидел кучу украденного добра и вызвал ментов. Украденное вернулось в клуб, а я стал должен этим типам. Выставили мне предъяву аж на пятьсот рублей, сумма неподъемная для школьника. И до того, как я попал в тело Толика, тот уже успел пообещать расплатиться с ними бабкиной винтовкой или орденами. Ипаный идиот! Винтовка для бабки больше значит, чем все ее остальные ценности. А ордена Толик за большие ценности не считал. Тут на Девятое мая полно стариков, у которых ордена всю грудь завешивали. Не понимал он разницы между боевыми и юбилейными. Все это всплыло в памяти за секунду, еще пару секунд я тормозил. Этой заминки хватило, чтобы шпана перешла к угрозам.
– Знаешь, что я с такими на зоне делал? – ощерился главарь по кличке Слон, полученной из-за врожденной лопоухости.
Он и вправду посидел на малолетке, потом на взрослой зоне немного – пару лет. Вышел, кстати, по УДО, и почему-то к блатной жизни и корешам, оставшимся там, не стремился. Но рассказов про блатную романтику было много, и Толик слушал его взахлеб.
– Чё делал? – сбрасываю его руку я и иду дальше, размышляя, что теперь предпринять.
– Хочешь, покажу, что делал? – кричит вслед Слон. – Очко болеть будет потом.
– Вон шохам своих покажи, им интересно будет, – плюю на землю и захожу в магазин при пекарне.
Эти трое дернулись было ко мне, но в помещение не зашли – народу уже много там. Все равно отморозки стоят, ждут, значит, беседа не окончена.
Выхожу с хлебом – в руках сетка, набитая буханками. Поросят мы иногда и хлебом кормим. Что? Так устроено все тут, я сам лично против, но все относятся к этому спокойно.
– Короче, срок тебе до конца дня, потом ходи, оглядывайся, – угрожает уголовник.
Иду домой в полном раздрае. Что делать? Денег взять неоткуда, винтовку и ордена тоже мимо. Положим, бабка и не сдаст, что «пролюбила» винтовку, но как мне ей в глаза смотреть потом? Да и не смогу я взрослый такую пургу спороть. Полезли в башку вообще детские варианты, вроде написать на них анонимку, сделать пугач и застрелить вражин, убежать на Крайний Север и прочее. А что я бы посоветовал сам себе, будучи взрослым? Думаю. А ведь есть простой выход, о котором Толик думать не хочет – рассказать все бабуле, она плохого не посоветует, да и сама будет остерегаться. Тут меня осеняет – да на кой хрен бабуле, я лучше бате расскажу! Здоровенный двухметровый злобный бугай девяностого левела, в деревне все его побаиваются, начиная от последнего алкаша и заканчивая участковым ментом. Как он не сел, до сих пор не ясно, хотя ясно – не лезут к нему в конфликт. Бабка, очевидно, следила за мной из ограды. Разведчица, мля.
– Толя, что от тебя эти недоросли хотели?
– Да ничё, ба! – отмахиваюсь от ее расспросов.
Сижу дома, размышляю. Сам на измене, а уж гормоны Толика вообще с ног сшибают. Батя придет домой вечером и, скорее всего, пьяный, а может, сильно вечером и сильно пьяный. Надо ехать к нему на работу, там пообщаться. Благо мопед под задницей.
– Ба, я скоро! Поеду, прокачусь, – крикнул я старушке, что-то варганившей на кухне.
Убойный цех в колхозе был недалеко от нашего дома, я в нем бывал несколько раз и даже как-то доблестно забил барана, так что меня там мало-мальски знали. Вот и сейчас, поздоровавшись с некоторыми, я нахожу отца. Он стоит на металлическом поддоне и обрабатывает тушу, висящую на крюке. Работа у него спорится.