Но порой его сковывал страх.
Страх чистого холста или белого листа. Страх начать что-то заново. Кто как не Уильям знал это, как страшно начать что-то новое. Кто как не Уильям знал, что люди цепляются за неудачи сильнее, чем за успехи. Они способны разодрать тебя в клочья, если что-то пошло не по плану, забывая о том, как раньше было хорошо.
Мысли в голове никогда не затыкались. Он сомневался, существуют ли люди, у которых в голове не бесконечные шумы. Он многое бы отдал взамен за чистую голову. Что бы отдал? Умение писать хорошие тексты, которые вызывают у людей эмоции? Знание трех языков, на которых свободно говорил? Бесконечный запас цитат из более тысячи книг, которые прочел за всю жизнь? Отдал бы наверное, поменялся бы с кем-нибудь, менее умным, но более живым. С глупеньким человеком, у которого нет границ, поэтому все желания сбываются. С недалеким, у которого почти нет страха показаться несуразным.
— Сука, — выругался он, — сил больше нет.
Снова чистый листок бумаги. Уильям мог сидеть часами и сутками над первым предложением. Старался придумать что-то цепляющее, но не «желтушное». Яркое, не не кричащее. Старался создать то, что покажется мастерство, но не получилось ничего, даже дурацкого набора слов. Поэтому вокруг рабочего стола, на столе, под столом, везде — валялась смятая бумага. Черновые варианты статей он писал именно руками, не печатал. Так бы всю жизнь и просидел с листками и ручками, но ноутбук стал верным другом, хранившим тексты в целости и сохранности. С характером Воттерса, можно было посомневаться в том, горят ли рукописи. У него бы горели, еще как.
Писал. Зачеркивал. Снова писал. Снова зачеркивал. Выкидывал. Так до бесконечности. Поэтому они с Франсией все еще жили раздельно. С девушкой рядом он бы стеснялся творить так, как творит.
Уильям писал статьи. Не брал интервью, не снимал сюжеты. Писал статьи, которые размещали в журналах. Он не брал интервью, потому что боялся сказать лишнего, но не боялся написать. Его статьи обожали за резкость и честность. Ведь написанное воспринимается легче, чем сказанное. Работай Уильям бы интервьюером, неизвестно как долго бы проходил с целой мордашкой, не целовавший кулак охраны политиков.
И вот-вот, вроде бы немного поверил в себя, потому что Франсия верила в него куда больше, но как же плохо, когда самооценка зависит от отношения других людей к тебе. После встречи с Адамом, он снова засомневался в себе. Уильям только стал наращивать уверенность, хвалить себя за каждый шаг в правильном направлении, а тут появился Клэман и все снес своей бестактностью. Обозвал его «пресмыкающимся», вспомнив какие-то дурацкие дни, когда Уильяму было семнадцать. И что самое обидное, даже Адам относился к Ронану лучше, хотя они виделись один раз в жизни. Несмотря на искренний успех, он искренне считал жизнь свою серой. Да, журналист, да, работает в приличном издании, да, денег хватает на безбедное существование, но все тусклое, покрытое пылью. Может быть, счастье, действительно, не в деньгах? В чем-то эмпирическом и едва уловимом?
Теплые руки Франсии обвили шею сзади.
— Что такое? — спросила девушка. — Творческий кризис?
— Устал, — коротко ответил он, — не могу написать сегодня ни строчки.
— Попьем чаю? Или прогуляемся? Этой кудрявой голове нужна перезагрузка.
Уильям глухо усмехнулся, обернувшись к девушке.
— Этой кудрявой голове нужны пули в оба виска, чтобы не мучилась.
— Боже, Уильям, — сказала она, поглаживая его усталое лицо, — мой маленький, глупенький Уильям.
Так он себя и ощущал перед ней. Маленьким и глупым. Совсем не мужественным и не сильным. Иногда ему казалось, что ни он, ни его статьи ничего не стоят. Будто бы сертификаты о прохождении курсов у мастодонтов журналистики становились лишь пустыми бумажками, а многочисленные хвалебные отзывы — лестью и попыткой «подлизаться».
— Я себя таким жалким чувствую, — сказал он, — ты и представить себе не можешь.
— Ты посмотри, сколько добился, — сказала Франсия, — посмотри…Почему не гордишься? Я тобой очень горжусь, всем хвастаюсь, кто мой парень. Мой парень Уильям Воттерс — крутой журналист. Ты молодец!