Я вспомнила, что в мансарде — вслед за Луизой и Гр-р второй уровень своей квартиры я стала называть мансардой, — я видела ширму. Если ширму привести в порядок, то можно задвинуть ею зеркало, и я не буду в нем отражаться. Почему-то мне хотелось верить, что таким образом я смогу обезопасить себя от неожиданных перемещений. Я с удовольствием оглядела свою мансарду, представляя, какой она будет после ремонта — я собиралась устроить здесь нечто вроде студии, чтобы начать, наконец, серьезно учиться живописи — хватит дилетантски марать холсты…. Хотя какая это мансарда! Мансарда — нечто вроде голубятни, а то, что невесть за какие заслуги досталось мне, — просторное помещение с огромным полукруглым окном от пола до потолка.
Рабочие разобрали уже почти все лишние стены, но мусор еще не вынесли. Перешагивая через куски штукатурки и обломки кирпичей, я обогнула целый остров замотанных в пленку и бумагу вещей, оставшихся от Луизы, — ампирные стулья и шкафчики, стол, рояль, над которым рабочие соорудили настоящий шалаш из досок, — и наконец добралась до ширмы, оказавшейся на удивление легкой. Без особых усилий я стащила ее вниз. Конечно, вынуть шелк из деревянных рам, чтобы выстирать, не получится. Ткань выцвела и кое-где протерлась, лак осыпался, нескольких планок не хватало — надо искать мастера и отдавать ширму на реставрацию. Пока я вытирала многочисленные деревянные завитки, у меня случился приступ дежа вю: я уже трогала эту ширму! Не далее как вчера… Правда, тогда она была новенькой… Но это понятно: с тех пор прошло сто лет, и время оставило на ней свои царапины…
Проснувшееся шестое чувство заявило, что ширма из квартиры Анны. Это шестое чувство имело вполне определенный вкус — вкус медной монеты. Случилось это в начале летних каникул между моим четвертым и пятым классом, когда я "проходила практику" — так назывался во времена моего детства бесплатный труд учащихся по благоустройству школьной территории. Мне досталось высаживать цветочную рассаду в только что разбитые клумбы, для которых специально была привезена земля. Я делала палочкой в клумбе ямку, опускала в нее вялый росток и приминала вокруг него землю. В пятой или шестой такой ямке я нашла старинную монету — размером почти с пятак, черно-зеленую и тяжелую. Вполне продвинутый для своего времени ребенок, читающий книги и посещающий музеи, я сообразила, что стала обладательницей весьма ценной вещи. Я как могла оттерла монету — покидать клумбу строго-настрого запрещалось, и о том, чтобы находку отнести домой или хотя бы вымыть, не могло быть речи. Так как карманов у меня не оказалось — ну, ни одного! — а потерять такую ценную вещь жалко, пришлось засунуть монету за щеку. Часа через полтора мне стало плохо. Чем больше я проделывала ямок в клумбе, держа монету во рту, тем хуже мне становилось. Ботаничка, командовавшая посадками, велела мне, позеленевшей и шатающейся, идти домой — хорошо, что дом был в пяти минутах от школы. И хорошо, что дома случайно оказался отец, а то неизвестно, чем бы кончилась история с монетой. Уже замужней дамой я узнала, что стала обладательницей римского дупондия времен императора Нерона, и монете почти две тысячи лет. В больнице меня откачали — совершенно не помню, каким образом. Но зато с тех самых пор любые проявления интуиции, предчувствие, шестое чувство — назовите, как хотите — почему-то имеет для меня вкус окислившейся меди.
Отгородившись от зеркала, я с максимальной скоростью начала распихивать по полкам шкафа раскиданную Анной одежду, ощущая во рту противный металлический привкус. Уж очень сильно изменилась моя жизнь с того самого сентября, когда я впервые перешагнула порог этой квартиры, и интуиция подсказывала мне, что это далеко не конец моих приключений.