Мне все-таки удалось закричать — или мне приснилось, что я закричала?
Гр-р тряс меня за плечи:
— Нина, очнись! Что с тобой?
Я никак не могла отогнать от себя Аделину-меня-Анну-Полину. Теперь меняющийся призрак кривлялся передо мной, показывал язык и хихикал, и я видела его так же хорошо, как Гр-р. Что-то новенькое… Но я точно знала, что не сплю. Мысль, сказал Карп, все может… И я мысленно размазала распоясавшийся призрак по Сахаре. Возможно, надо было выбрать другой географический объект, но мне в голову ничего более подходящего не пришло. С Сахарой тоже получилось неплохо — возле меня остался один Гр-р.
Я не буду втягивать в это Громова — уж очень сильно сон с призраками смахивает на сумасшествие. Кошмары у всех бывают, но не такие же…
— Ты бледная, что случилось?
— Кошмар приснился…
— Какой же это должен быть кошмар, чтобы сознание потерять?
— А ты как тут оказался?
— Услышал, что в подъезде мяукает кошка. Вышел и увидел, что это Морковка. Взял ее и поднялся к тебе. Дверь открыта. Я зашел. Морковка понеслась прямиком сюда. Ты в обмороке… Я вызвал "скорую"…
— Гр-р, все нормально… Обними меня… И поцелуй.
Громов целовал меня, и я чувствовала, как отступает холод, в который я чуть было не провалилась навсегда.
На "скорой" приехал тот самый врач, который констатировал смерть Луизы полгода назад. Громов объяснил, в каком состоянии нашел меня, заодно представил мне доктора — Андрей Андреевич. Этот Андрей Андреевич послушал мое сердце, сосчитал пульс, измерил давление и заявил, что у меня гипотонический криз.
— Наверное, систематически недосыпаете, — сказал он мне, но посмотрел при этом на Громова. — Вот давление резко и упало…
— Сон, покой, ну, еще можно пятьдесят грамм… — мечтательно закончил доктор. По тому, как он это сказал, было видно, что он человек пьющий, а ему эти пятьдесят грамм нельзя — дежурство только началось, и неизвестно, что впереди, а на пятидесяти граммах Андрей Андреевич никогда не останавливается…
Проводив врача, Гр-р вернулся, полный решимости стоять на страже моего покоя:
— Я переночую у себя… А ты как следует выспишься…
Еще чего… Переночует он у себя… Как бы не так…
— Лучшее лекарство от гипотонии — двигательная активность.
— Да? А я не слышал, чтобы доктор об этом говорил…
— Он ГОВОРИЛ…
— Я ему позвоню и спрошу…
— Конечно, позвонишь, только чуть позже.
— А сейчас что?
— А сейчас — сюрприз!
Гр-р не разрешил мне встать и сам принес на диван папку с рисунками, газету и футляр. Я сказала, что все это нашла в стене по наводке Морковки.
— Ну вот, теперь я знаю, когда у тебя день рождения, — сказал Громов, глядя на газету.
— А то ты не знал… Ты это знал, даже когда еще меня не видел… Подумай лучше, почему эта газета у Луизы оказалась?
Ни одна из версий, предложенных Громовым, не показалась мне правдоподобной, и мы перешли к рисункам. Гр-р опять молчал — как тогда в галерее. Еще бы: рисунки, сделанные в 1909 году, изображали не только предметы, появившиеся сто лет спустя после того, как их изобразили, но и конкретную его, Громова, современницу — то есть меня (правда, в виде шаржа), в данный момент намеренно принимающую томные и завлекательные позы, чтобы склонить его к двигательной активности.
— Ты помнишь, я тебе рассказывала, что у Анны были не только серьги, но и брошь? — Я открыла футляр.
— Ого! — только и смог сказать Гр-р.