— Нет, вы скажите сначала, как с Сурминым связаться?
— Связаться? Это вступить в связь? Анна, ты действительно сумасшедшая… Ты же знаешь, Сурмин женат. Такая трагедия в семье…
— Да нет, связаться — это значит встретиться, переговорить… А что с его семьей?
— Все-таки не могу понять — притворяешься ты или нет… Тебе рассказывали, что прошлой зимой его жена с сыном, десятилетним мальчиком, оказались рядом с каретой, в которую бросили бомбу. Мальчик погиб на месте, а жена Арсения Венедиктовича с тех пор в кресле-каталке — не ходит, последствия ранения… Доктора сказали — до конца дней… Дочь у них еще — лет семи, наверное…
Вот, значит, как… А я, идиотка, что вытворяла… Я вспомнила свой "припадок", и мне стало стыдно…
— Вечер… Ничего отменять не надо! Это во сколько?
— В шесть. Но как ты там будешь — если не помнишь ничего и никого? Конфуз очередной…
— А вы приставьте ко мне Антона… Владимировича. Пусть подсказывает… И все-таки мне нужно переговорить с Сурминым…
— Хорошо. Пусть по-твоему будет…
Мы прошли в кабинет. Там было все по-прежнему — кроме телефона. Не знаю, где он находился в прошлый раз, но сейчас аппарат стоял на столе — приличных размеров полированный ящик, труба здоровенная — в форме английской "G", и никакого диска с дырками, чтобы набирать номер. Мария Петровна сняла трубку, крутанула ручку сбоку ящика и произнесла: "Квартира следователя Сурмина. Соедините, пожалуйста, побыстрее".
И затем пауза — минут на пять… Я порывалась заговорить, но Мария Петровна знаком велела молчать. Я послушалась и стала думать о том, как бы устроить так, чтобы поговорить с Сурминым наедине — похоже, прапрабабушка решила не выпускать прабабушку из поля зрения. Наконец, в трубке послышалось жужжание, даже отдельные слова можно разобрать:
"…у телефона… с кем имею…"
Маман назвала себя, и они с Сурминым долго обменивались любезностями, пока Марья Петровна не перешла к цели:
— Арсений Венедиктович, моя дочь Анна желает с вами поговорить. Она утверждает, это крайне важно.
Я прижала к уху тяжелую трубку:
— И не просто поговорить. Я прошу вас привезти мне кинжал, которым был заколот Стремнов…
— Но это… — следователь замолчал. Я ждала.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я буду у вас через два часа.
Я не знала, что делать с телефонной трубкой — может, надо было опять покрутить ручку, прежде чем класть ее на рычаг? Марья Петровна отобрала у меня трубку и положила на место.
— Я пришлю сюда Устю. Она отведет тебя в спальню и поможет переодеться.
И прапрабабушка бодро прошагала к двери. Там она обернулась и посмотрела на меня.
— Анна, не наделай глупостей… Я заметила, у вас с Сурминым друг к другу интерес появился, а ни тебе, ни ему эти отношения пользы не принесут. Разговаривай с ним в бильярдной. Надо бы мне присутствовать, но уверена, ты хочешь говорить с Арсением Венедиктовичем тет-а-тет, и тебя не остановить. Визит его не затягивай — парикмахер вот-вот будет. Тебя причешут последней — после Поли. Подумай о парюре…
И я осталась одна. В каком разрезе я должна была думать о парюре? Никакие парюры мне в голову не лезли — я волновалась перед встречей с Сурминым.
4. Я делю парюру и беседую с Сурминым.
Жать долго не пришлось. Явилась длиннокосая Устя-Тюня, и мы пустились в обратный путь — к моей спальне. Меня уже ждал наряд — строгое фиолетово-синее атласное платье с высоким воротом. Я безропотно вытерпела затягивание корсета и причесывание на скорую руку. Под конец процедуры пришла маман с футляром — и дался же ей этот футляр!
— Анна, надо все-таки решить…
— Да в чем там дело, с этим гарнитуром?
— Я должна разделить, но поровну не получается…
— Что — поровну?
— Как — что? Парюру…
— И в чем проблема?
— В том, что Царь Ночи сейчас стоит колоссальных денег — твой отец еще в молодости купил камень у одного адмирала… Алмаз огранили и нарекли Царем Ночи еще лет триста назад, а ваш отец заказал для него оправу и добавил колье, в котором тоже бриллианты, но, конечно, мелкие… Много после сделали брошь и серьги, подобрав похожие по цвету камни — сапфиры, аметисты… Та, которая получит бриллиант, будет иметь меньшую долю иного наследства…
Я взяла в руки футляр. Видела я бриллианты в Алмазном фонде — не считая тех, что в ювелирных магазинах. Но эти просмотры не научили меня приходить от камней в восторг. Работа ювелира — да. А камень — он камень и есть… Я потянула за бриллиантовую нить — вот он, Царь Ночи — почти с перепелиное яйцо камень в виде капли, голубоватый по краям и почти чернильной синевы в середине. Я сжала бриллиант в кулаке. Интересно, остались ли у меня в 1909 году паранормальные способности? Не успела я это подумать, как передо мной возник черный квадрат, за ним — другой, третий… Уходящая в бесконечность вереница черных квадратов… Я вспомнила, как сказал Гр-р: "Если человек мертв, ты видишь черный квадрат".