Так как о быте во времена модерна я была осведомлена, в основном, из стихотворений, то потребовала, "медвежью полость", знаете, как у Блока:
… легко заправить
Медвежью полость на лету,
И, тонкий стан обняв, лукавить,
И мчаться в снег и в темноту.
Я очень удивилась, когда Шпиндель предложил мне не только эту самую полость — медвежью шкуру на суконной подкладке, но и целый меховой мешок, чтобы прятать туда ноги.
Маман скомандовала "Трогай!" — и мы поехали. Я смотрела на Питер столетней давности: Невский проспект мало изменился, разве что освещение было непривычным — фонари давали только небольшой круг света, а витрин в огнях было мало. И снег, и темнота, и сани, и даже тонкий стан — все это у меня было, и от этого захватывало дух. Кто бы еще обнял…
Повернув три или четыре раза (после второго поворота я перестала понимать, где мы), сани остановились возле солидного особняка, окна которого горели все до единого. Дверь гостеприимно распахнута, и к ней от дороги вела такая же ковровая дорожка, как та, по которой мы шли к саням из нашего дома.
Шпиндель снова суетился, высаживая нас из саней по очереди. Я вылезла последней и опираться на руку адвоката не стала — пусть думает что хочет…
8. Я знакомлюсь со своим прадедушкой — будущим, конечно.
Внутри людно, шумно и жарко. Мужичок в ливрее "принял" (по выражению маман) наши меха, умудрился, ничего не уронив, куда-то утащить всю кучу сразу. Маман еще раз придирчиво меня оглядела, не обращая внимания на Полину (видимо, та уже была отрезанный ломоть), и во главе нашей команды поплыла в сторону пары на ступеньках мраморной лестницы — мужчины в мундире и дамы в платье цвета спелого граната.
— А что надо говорить? — забеспокоилась я.
— Ничего. Слегка присядь — книксен…
Моя прапрабабушка произносила эти слова, широко улыбаясь направо-налево. Со стороны и не подумаешь, что у нас оживленная беседа.
Минут пять маман и пара на лестнице (хозяева, принимающая сторона) обменивались любезностями. Я скосила глаза на Полину — та стояла с приклеенной улыбкой и держала адвоката под ручку. Я постаралась не отвлекаться на разглядывание публики, хотя очень хотелось… В конце концов все нужные слова были произнесены, нам вручили листки с программой вечера и заставили вынуть из черного шелкового цилиндра по билетику — с номером и булавкой. Билетик следовало приколоть куда-нибудь на одежду. Я прицепила номер на грудь, пониже броши. А еще говорят, что бейджи — новейшее изобретение…
Маман нас оставила, чтобы примкнуть к группе солидных матрон, а мы двинулись в самую гущу веселящейся толпы — наверное, человек пятьдесят. От разнообразия нарядов голова шла кругом. Вдоль дальней стены зала стояли столы с закусками. Спиртное разносили люди в ливреях. Народ без суеты угощался. Но по всему видно, что угощенье — совсем не главное в этой тусовке. Полина изъявила желание подойти к "буфету", мы благополучно пересекли зал и остановились у длинного стола — икра, балык, какое-то заливное. Я уж точно сюда не есть пришла, поэтому повернулась спиной к Полине и стала обозревать зал. Возвышение — сцена. Даже занавес имеется. Так, посмотрим, что там, в программке… Концерт (пение, мелодекламация, факир). Лотерея. Почта. Полина жует, поэтому обращаюсь к Шпинделю:
— Антон, а что такое "Почта"? Тут написано, что работает без перерыва…
Мне вовсе не хотелось разговаривать с адвокатом, но деваться было некуда. Зато Шпиндель, мне показалось, даже обрадовался:
— Гимназисты по залу бегают, с крылышками за спиной… Это почтальоны… Захотите кому-нибудь написать, подзовите такого гимназиста — у них есть бумага и карандаши. Напишите записку, укажите номер адресата и свой — для ответа. Гимназист отнесет записку…
Не прошло и трех минут, как мальчишка лет тринадцати принес мне, номеру 55, первое письмо. Написано оно было по-французски, и я дала его Антону, чтобы он перевел. Хотя не факт, что Шпиндель скажет мне правду… Адвокат прочитал записочку и сообщил, что номер 23 испрашивает моего согласия на тур вальса. Буду ли я отвечать? Я спросила, обязательно ли это. Нет. Ну и обойдется… Надо сначала посмотреть, кто скрывается под номером 23…