– Я постараюсь.
…Федор Васильевич был раздражен до крайности. Он всегда раздражался, если ему предстояло какое-то мероприятие, куда необходимо надевать рубашку с галстуком, а Мака слезно просила его одеться именно так, поскольку бабушка и мама придают этому значение. Да и вообще, роль жениха на смотринах казалась ему донельзя глупой. Но как говорится, назвался груздем… А он сам этим груздем назвался, никто не неволил, и вот теперь, Федор Васильевич, извольте лезть в кузов. Вы же не Подколесин, в конце-то концов, чтобы в окошко выпрыгивать. Во всем виновато яблочное вино, черт бы его побрал. Это Владька, сволочь, посоветовал идти в тот кабак… Может, если б не это вино, ничего бы и не было. Жил бы себе спокойно, приударил бы за Ангелиной с ее дивными лодыжками… Тьфу! Что за мысли! Он вспомнил восторженные, сияющие глаза Маки, и ему стало стыдно. Такая прелестная девочка, из нее выйдет отличная жена. Ничего, надо просто обаять сегодня будущую тещу, найти верный тон – и порядок. В конце концов, даже галстук можно как-то обыграть и снять его, к чертовой бабушке; вы же умеете, Федор Васильевич, Бог вас не обделил чувством юмора, и если будущие родственники окажутся тоже не лишены этого чувства, то все сойдет отлично. Там, правда, есть еще какой-то папа, но это все потом. Будем переживать неприятности по мере их поступления, а неприятность в виде Макиного папы поступит к нам еще не скоро, папа строит туннель в Испании, кажется. Вот и хорошо. А теща моя ровесница, мы найдем общий язык. Мака говорила, что мама обожает Битлов. Я в юности тоже отдал дань битломании, вот и отлично, споем с тещей «Йестердэй», и хорошо! И прекрасно! Надо еще купить цветы, Дуська настаивала… Но разумеется, один букет! А что, может, все сложится удачно, и скоро я стану солидным, женатым человеком, и жена у меня будет милая, хорошенькая, молодая. У нее куча достоинств, а недостатков я пока не разглядел, разве что лодыжки толстоваты…
– Мака, прекрати метаться, – потребовала бабушка Жанна Эдуардовна. – Придет твой жених, никуда не денется!
– Понимаю, баб, но я же волнуюсь…
– Волноваться – это теперь твой удел! Выходишь замуж за живого классика, – с легкой насмешкой произнесла Жанна Эдуардовна.
– Бабушка!
Но тут позвонили в дверь – и Мака бросилась открывать. Это пришла ее лучшая подруга Алина, суперсовременная девица. Под экстравагантной внешностью – волосы лилового оттенка, стоящие дыбом, разной длины рукава и штанины, и маленькие металлические очочки на хорошеньком носике – скрывалась нежная, интеллигентная девушка, которую в семье Маки все любили.
– Боже мой, Алина, что с твоими брюками! – всплеснула руками бабушка. – Это так надо?
– Конечно, Жанна Эдуардовна! Видите, левый рукав и правая штанина короче. Асимметричная симметрия или симметричная асимметрия, как вам больше нравится.
– Это что, так модно?
– Если пока немодно, то скоро будет! – Алина была начинающим модельером и предпочитала авангардные идеи. – Но клево же, согласитесь?
– По крайней мере, занятно, – рассмеялась Жанна Эдуардовна. – А ты-то замуж не собираешься?
– Да кто возьмет замуж такую асимметричную девушку? – хихикнула Алина. – Да и зачем мне замуж? Инстинкты удовлетворять можно и в свободном полете.
– Боже мой, я живу на свете почти восемьдесят лет, и, сколько себя помню, разговоры об инстинктах велись всегда, а потом самые ярые приверженцы свободной любви взрослели, стремились создать семью, завести детей – и это прекрасно. Ты тоже, поверь, лет через десять с восторгом будешь нянчиться с детишками.
– Через десять лет? Возможно, ведь тогда я уже буду старухой…
– Не могу слушать эту ахинею! Старухой она будет! Вот что, чем болтать чепуху, разложи лучше салфетки на столе.
– Знаете, кажется, крахмальные салфетки существуют только в вашем доме, ну и у олигархов, наверное, но я к ним пока не вхожа!
– Ах пока? Вот и учись…
– Приехал! – закричала Мака, не отлипавшая от окна. – Бабушка, приехал! С цветами!
– Не хватало еще, чтобы он в такой день и по такому случаю явился без цветов!
– Знаете, Жанна Эдуардовна, этот роман века просто отвал башки! Сорок четыре года! Морщины и вообще… Дура ты, Мака!
– Много ты понимаешь! – фыркнула Мака, поправила перед зеркалом свои рыжие кудряшки и ринулась открывать. – Федя!
– Привет, солнышко!
В прихожей пока никого, кроме них, не было, и Мака, став на цыпочки, его поцеловала. От нее приятно пахло ванилью. То ли пирог пекла, то ли духи такие…
Но тут в прихожую выглянула Мария Дмитриевна:
– Добрый вечер, Федор Васильевич.
– Да, добрый… – пробормотал Федор. Он был несколько смущен. – Вот возьмите, это вам. – Он сунул ей большой букет белых роз. Так ему посоветовала Дуська.
– Мне?
– Ну да, вам…
– Спасибо, проходите, Федор Васильевич.
– Мария Дмитриевна, я хотел сказать, я хотел просить…
– Да?
– Просить руки… как это говорится…
– Вот прямо тут, в прихожей? – чуть вздернула брови Мария Дмитриевна. В глазах ее промелькнула легкая усмешка.
– Ну чтобы уж сразу покончить… Ох, простите…
– Впрочем, вы правы, лучше уж сразу покончить… Так давайте на пять минут зайдем ко мне и поговорим.
– Мама! – вспыхнула Мака и без того рдеющая как маков цвет.
– Нам надо поговорить втроем! – твердо произнесла Мария Дмитриевна и, распахнув дверь в свою комнату, пригласила Федора войти.
Ему это не понравилось, но пришлось подчиниться.
– Садитесь, прошу вас. И ты сядь! Я вижу, Федор Васильевич, что вы несколько смущены, я понимаю вас, все-таки решительный шаг… так вот, попробую облегчить вам задачу. Насколько я поняла, вы пришли просить руки моей дочери?
– Совершенно верно.
– Ну что ж, это уже само по себе хорошо, ибо в наше время я вправе была бы ожидать совсем другого поведения – и рада, что все именно так. И чтобы, как говорится, не тянуть резину, скажу: я согласна, я благословляю вас, но… – она подняла вверх указательный палец, – но… Я говорила вчера с мужем…
– Мама! – закричала Мака.
– И он потребовал, чтобы до его возвращения никаких свадеб не было. Речь не о пьянках в ресторане, а о, так сказать, решительных шагах.
Он непонимающе уставился на будущую тещу.
– Мой муж сейчас никак не может приехать в Москву, а без его одобрения, как говорится… Он обязательно приедет на Новый год, вы познакомитесь, и уж тогда… Не обижайтесь, Федор Васильевич, Мака у нас единственная дочь, а ваш роман так скоропалителен…
– Понимаю… – промямлил он, чувствуя себя последним идиотом.
– Знаешь что, мама! – взвилась Мака. – В конце концов, я совершеннолетняя, живу отдельно и вполне могу обойтись без папочкиного благословения. Мы любим друг друга и хотим быть вместе, правда, Федя?
– Правда, – не слишком уверенно отозвался он.
– Мака, ну это же просто формальность, что-то вроде испытательного срока, ты же знаешь папу… Живите вместе, кто вам мешает? Но не расписывайтесь пока! Только и всего! А папа приедет, благословит, и тогда, ради бога, делайте что хотите.
– Мама, но это же глупо! Я не ребенок и могу хоть завтра выйти замуж, никого не спрашивая. Почему из семейных традиций надо делать какой-то фетиш? И потом, мы с Федей можем сами съездить к папе, правда, Федя?
Федор Васильевич замялся.
– А что, по-моему, это даже очень хорошая идея! – ликовала Мака. – Поедем к папе, поставим его перед свершившимся фактом, и куда он денется тогда?
– Что ж, если вы так настаиваете…
– Нет, я не настаиваю, – подал голос жених. – По-моему, нам не стоит торопить события, разве дело в штампе, Мака?
– Нет, конечно, не в штампе, – без особого энтузиазма откликнулась она.
А Федор Васильевич, к своему стыду, испытал неимоверное облегчение. А почему – и сам не знал. Он только постарался скрыть это.
– Ну что ж, раз все улажено, идемте к гостям, надо же вас всем представить. Ничего ведь не отменяется, только чуть откладывается.
Она хочет сбыть дочку с рук, но не смеет ослушаться мужа. Видно, у нее рыло в пуху, а взрослая, незамужняя дочка все-таки обуза, хоть и живет отдельно.