-Лёня! Смотри, поезд! Да смотри же, смотри...
Брат и так смотрит в окно не отрываясь, но я всё равно кричу, стараясь перекрыть дребезг и лязг разбитой колымаги. Владимировская осталась позади, скоро мостик через канал, а за ним Засовская. Эта станица привольно раскинулась в долине Лабы. Слева её надёжно охраняют невысокие безлесые курганы, покрытые изумрудным покрывалом весенней зелени. На остановке много людей выходит, дышать становится легче.
Самое интересное начинается дальше. Дорога петляет по равнине, поросшей огромными кустами шиповника и ежевики. Потом начинается лес. Он подступает к гравийке со всех сторон. Наклонившись, мама показывает мне рукой, мол, смотри вперёд. Я и сама знаю, что сейчас слева у дороги появится вросший в землю камень. Не просто камень, а огромная глыба, неизвестно когда упавшая с вершины придорожной скалы. Я вытягиваю шею и впиваюсь взглядом в бегущую за окном дорогу. Вот и камень. Он как бы поворачивается, приветствуя путников.
-Лёня, смотри! Смотри!- опять тормошу брата, кричу во всё горло и с победным видом оглядываю уже полупустой салон. Как я горжусь собой! Как будто в этой красоте, проплывающей за окном, есть и моя заслуга. Камень, поросший ярко-зелёным мхом, скрывается за поворотом. Начинается крутой подъём на перевал. С вершины видна Лаба. Она несёт свои мутные воды далеко внизу. Рёва весенней реки не слышно за скрежетом и завыванием старого трудяги-автобуса. Я боюсь высоты, и поэтому стараюсь не смотреть в окно. Одного случайного взгляда мне достаточно, чтобы сердце убежало в пятки. Спускаемся вниз. В центре Каладжинской автобус останавливается. Ещё выходят люди. Желающих ехать в Ахметовскую остаётся всё меньше и меньше. За Каладжинской дорога идёт по равнине, полого поднимаясь вверх. Ужё и хутор Гофицкий остался позади. Горы открываются взору путешественников. Рядом они высокие и лесистые. А на самой линии горизонта видны скалистые Кавказские вершины, покрытые ледниками, сверкающими в лучах заходящего солнца. Ахмет-скала теряется на фоне этого великолепия. Чем ближе к станице, тем выше становятся окружающие горы, дальние исчезают, скрываясь за ближними. Ахмет-скала вырастает до своих обычных размеров. Ура! Мы дома! В горах темнеет очень быстро. Почти нет сумерек. Ночь наступает сразу за заходом солнца. В темноте идём домой. Я так устала, что бреду за мамой с закрытыми глазами. Хорошо, что хоть идти недалеко. Вот и наш терем-теремок. Баба Таня и Нина встречают нас радостными возгласами. Начинаются разговоры.
Разговоры.
При свете керосиновой лампы ужинаем. Нина убегает к подругам. Баба Таня сидит на кровати, свесив грустно голову.
-Сестра, ты чего загрустила?
-Да, так... Сама не знаю. Тоска какая-то напала.
-Слушай дальше,- мама хочет рассказать, как ходили на рынок. Но я вмешиваюсь. Поднимаю подол платья и показываю след от хворостины на попке. То, что след есть, я точно знаю. Рассматривала тайком свой зад в большое зеркало ещё в городе.
-Посмотри, баба Таня, как меня побила тётка Мотька. Видишь?
-Лиза, не жалуйся! Сама виновата. Лучше расскажи, за что получила,- мама одёргивает моё платье.
-А ни за что! Куда там, залезли на тутовник. Так скорее бить.
Баба Таня молчит. Я чувствую её поддержку и начинаю тарахтеть без остановки. Всё валю в одну кучу: обед, рынок, покупки.
-Даша, что там случилось?
-Ничего страшного. Просто расстроилась сестра, да и всё. Залезли дети на дерево, ветки обломали, ягоды оббили. А Мотя собиралась варенье с тутовника сварить. Там же город, всё покупное.
-Да что ему сделается, тутовнику? На следующий год ещё лучше будет,- старушка гладит меня по голове, потом прижимает к груди. - Ничего, Лиза, не грусти. До свадьбы заживёт.
Я усаживаюсь на маленькую скамеечку и, подняв голову, перевожу взгляд с одного лица на другое. Слов почти не слышу, дальняя дорога даёт о себе знать. Только чувствую интонацию и в такт разговору киваю головой. О чём-то долго говорит баба Таня и я слышу новое, незнакомое для меня слово-«вербовщики». Тут же встряю в разговор:
-Вербовщики, они что с вербой ходят?
-С какой вербой?- мама не сразу понимает ход моих мыслей.