Над тайгой уже повисла осень, сырая, нудная, с убегающими назад теплыми днями. С осени появились у меня заботы о зиме, и мне все чаще и чаше приходилось отправляться из леса, чтобы запасти на зиму продукты. Вот в такой дороге мне и выпало встретиться с медведицей и вспомнить слова дедки Степанушки: «Стоит, пугает меня, плюется, а конь щиплет траву, а медвежата по елкам сидят...»
Правда, медвежата в этот раз на елку забираться не стали, они остановились, попятились и спрятались за свою мать. Медвежат было трое, родились они только в этом году, но уже успели подрасти. У меня не было и коня, и тяжелый рюкзак мне приходилось тащить за плечами. Рюкзак вымотал меня так, что еще перед Вологодским ручьем я мечтал только об одном — скорей добраться до дома и сбросить, наконец, на лавку свою трехпудовую ношу. Под этим рюкзаком я видел впереди себя только дорогу, видел всего лишь на полтора шага вперед и вот тогда-то и услышал, как «плюется» медведица...
Медведица действительно «плевалась» — она рычала и фыркала, но фырканье и рык приходили ко мне через слюну. Слюна была, как мне показалось, не от бешенства — скорей всего, медведица, только что что-то жевала, а я помешал трапезе.
Рык повторился и, перешел в неразборчивое ворчание. Выдерживать нервы не слишком беспечной родительницы мне не хотелось, и я отступил, отступил рюкзаком назад, не отводя от медведицы глаз.
Самая первая и, пожалуй, самая неприятная минута встречи прошла, и я ощутил у себя на плечах холодный пот. Медведица стояла на месте, а я продолжал пятиться назад, не спуская с нее глаз и что-то стараясь объяснить ей своими глазами.
Что уж говорил я этому зверю про себя, точно не помню. Да и что можно сказать, когда перед тобой вдруг появляется сердитый таежный зверь, а ты, задавленный неподъемным рюкзаком, молишь только о том, чтобы медведица тут же не кинулась на тебя.
И медведица не кинулась. Она позволила мне отступить. Все так же, не спуская глаз с сердитой мамаши, я отходил и на ходу пытался высвободить руки из лямок рюкзака… Наконец, это мне удалось. Рюкзак плюхнулся на землю. И я почувствовал себя спасенным. И тут, как обычно после неожиданных переживаний, ко мне вернулась шальная смелость. Я категорически отказался дальше отступать. Я присел около рюкзака на корточки и вслух заговорил с медведицей. Содержание этого разговора я запомнил и могу передать его достаточно точно:
— Ну, что ты, глупая! Ну, что... Ну, успокойся... Ну, здравствуй ...
И медведица успокоилась, перестала рычать и водить носом. Тут я осмелел совсем, встал во весь рост и вытянул из пачки папиросу. Чиркнул спичкой. Что уж заинтересовало во мне медвежонка, что его удивило: то ли папироса, то ли спичечный коробок. Медвежонок по глупости сунулся вперед и неосмотрительно подвернулся родительнице под лапу. Не успел я опомниться, как медведица сильным ударом отшвырнула его назад. Медвежонок заскулил, наткнулся на своих собратьев, опрокинулся на спину, собратья тоненько фыркнули, и матери ничего не оставалось, как приняться за наведение порядка. Она повернула голову к своему детскому саду, приподняла лапу — и пискуны мигом исчезли в кустах.
Но сама медведица уходить с дороги пока не собиралась. Она поворчала на кусты, медвежата по одному высыпали обратно на дорогу, весело закрутились вокруг матери и совсем забыли меня. Так и стояли мы на лесной дороге друг против друга: я и медвежья семья; только теперь медведица, видимо высказав и объяснив мне все, что полагалось высказать человеку, нарушившему ее покой, повернулась ко мне задом.
Медведица ушла не сразу — я еще долго видел ее и ее медвежат впереди себя на дороге. Когда беспокойное семейство скрылось, я еще немного подождал, снова вытянул папиросу из пачки, не торопясь закурил и только тогда взвалил на себя рюкзак и медленно побрел к своему дому.
Следы медведицы и медвежат долго тянулись впереди меня и только у ручья свернули в лес. С легким сердцем я посмотрел туда, куда ушли звери, и веселей зашагал по дороге.
Чем была для этой медведицы лесная дорога, которую проложили люди? Автострадой — кратчайшим путем от ручья к ручью? Или охотничьей дорогой по кормовым угодьям? Ведь вдоль дороги обычно чаще встречаются муравейники, вдоль дороги больше грибов. Часто видел я на лесных дорогах, которыми пользовались медведи, и развороченные муравейники и покопы. Часто видел на дорогах и просто следы, прямые, целеустремленные — казалось, зверь в этом случае не интересовался ничем, а просто шел по дороге к какой-то своей цели. И эти следы встречались мне не весной после берлоги, когда звери ходят широко, не во время гона, не в осеннее время, когда медведи забывают до весны свои персональные владения и отправляются на зимние берлоги, а в летнее время, когда неприкосновенность границ каждого индивидуального хозяйства строго соблюдается. Уж как живут-бродят эти медведи, почему другой раз оставляют свои кормовые участки и переходят на новые, хотя и на старых еще хватает корма, я так и не узнал. Не мог я и установить, почему это вдруг медведица, с которой я чуть не столкнулся у Вологодского ручья и которая очень любила копаться в земле и ворошить муравьиные кучи у края дороги, вдруг забывала о муравьях, и о ягодах, что сплошным ковром стелились вдоль обочины, и выходила на дорогу, казалось, просто так — прогуляться, поиграть с медвежатами. А может быть, она, устав бродить по черному темному лесу, выбиралась на дорогу, как выбираемся другой раз мы из темного помещения на улицу, чтобы порадоваться дневному свету.