Какое-то время ещё работа была, и повезло Александру с Ириной – едва успели на пенсию выйти, как приказал леспромхоз, что называется, долго жить. И, как от стихийного бедствия, побежали люди, кто куда мог. А что оставалось делать, если ты никому не нужен? Что может быть печальней и огорчительней свободы? Это пока не понимаешь, что она на самом деле из себя представляет, кажется, что нет ничего прекрасней и желанней, а, как приходит, так и спрятаться от ужаса хочется, да некуда. Всюду тебя достанет. На то она и свобода!
Глава 3
Вернувшись, Семёныч, несмотря на изрядно выстывший дом, печку растапливать не стал. Тоже по привычке. Запас дров был велик – года на полтора с гаком, но раз и навсегда заведённая бережливость не вызывала никаких сомнений в том, что надо делать сначала, а что потом. А сначала надо было позавтракать. Налил воды в электрический чайник, включил, достал краюху хлеба, брусок масла, да принялся готовить бутерброды. Всё неспешно, с толком и расстановкой. Размеренность жизни навсегда вычеркнула из числа привычек суетливость и вечную спешку, присущую городским жителям. Позавтракав, сполоснул большой чайный бокал, поставил на место, и только потом принялся за растопку печки: выгреб в жестяной тазик вчерашнюю золу, наложил заранее приготовленную с вечера щепу, проложив её берестой, и чиркнул спичкой. Огонь занялся моментально. Весело заплясал и тут же повеяло теплом. Очень любил Семёныч это мгновение, когда кажется, что вместе с вспыхнувшим огнём, начинается какая-то новая страница в его жизни, обязательно сулящая что-то хорошее и радостное. Подождав, пока разгорится щепа, открыл печную дверцу и заложил печь берёзовыми поленьями. На дрова старался заготавливать именно берёзу, потому как жару от неё несравнимо больше, нежели от ели или сосны.
Тепло стало мало-помалу распространяться по дому. Почувствовав это, Семёныч ещё больше открыл печную заслонку, чтобы усилить приток воздуха. Потом принялся наводить порядок: подмёл полы, протёр пыль, да решил навести порядок на полке с книгами. Там же лежала большая картонная коробка с документами, письмами и фотографиями. Поставил коробку на стол, и присел. Притомился что-то. Не те уже годы, и здоровье не то. Бездумно открыл коробку и стал перебирать аккуратно сложенные пачки – письма и фотографии. Вот они вместе на первомайской демонстрации в Петрозаводске. Передовиков леспромхоза направили в столицу для награждения в Кареллеспроме. В их числе и Александр оказался. Всей семьёй поехали. После награждения почётной грамотой и вручения премии решили сфотографироваться. Зашли в фотоателье, и фотограф запечатлел их радостные молодые лица. И дети – такие, будто живые. И жена – молодая ещё, удивительно родная и близкая. От фотографии, а может и от воспоминаний, даже тепло какое-то идёт. Умилился Семёныч, вспоминая эту поездку, даже слеза накатила. А вот Серёжка, годика два. Уцепился ручонкой за мамкину юбку, смеётся, под неё залезть норовит. И жена смеётся, сдерживая малыша. А вот из армии. Мужик. Серьёзный и металл во взгляде. А вот с невестой. Беременная уже, а ещё не поженились. Хорошо помнил Семёныч, какое письмо отправил сыну. Громы и молнии! Вот после этого письма и перестал Серёжка писать. «Может не стоило так строго?» – до сих пор корил себя старик. А, с другой стороны, как ещё надо было? Это где ж это видано, чтобы невеста уже на сносях, а они не расписаны. Побалуются и разбегутся в разные стороны? И что будет с внуком? Не такому он учил сына! И отец его такому никогда не учил! И дед! Натворил дел – будь мужиком! Держи ответ! А то пошла мода беспризорщину плодить! Вспомнил, опять пропустил эти чувства через себя, и затрепыхалось сердечко, забилось тремолой, сначала колокольчиком, а потом уж набатом. Потемнело в глазах, аж дыханье спёрло. Еле успокоился, да начал дальше копаться. Вытащил всё, что было. Один маленький целлофановый пакетик на дне остался. Никогда не обращал на него внимания. Лежит себе и лежит. А тут решил посмотреть, что там. Может и ненужное вовсе. Чего место зря занимать? Развернул, а внутри какая-то вчетверо сложенная бумажка. Достал, расправил, и понял, что это телеграмма. Хотел прочитать, но не осилил, буквы сливались. Сходил за очками. Висели теперь на стене на цепочке после того, как сослепу сел на них, да сломал. Одел очки, разгладил ладонью бумагу и принялся читать вслух: «Ваш сын, Бойко Сергей Александрович скоропостижно скончался 11.07. 2001. Похороны 14. 07. 2001. Приносим свои соболезнования. Администрация.». Прочитал и не поверил: «О ком это они?» Вроде бы всё ясно, куда уж ясней, а сердце никак не хотело принимать. И ум не хотел. Что же они такое пишут? Всё ещё не веря, что это правда, схватил бумажку и побежал к соседке. Может с ума сошёл на старости-то лет? Совсем башка перестала соображать?