– Нет-нет, – отвечал Велька. – Было очень интересно.
– Вам и должно быть интересно. – Асур расстегнул бронежилет и показал серебряную стрекозу, вытатуированную на животе. – Я тайный адепт стрекозьего пути.
– А там еще одна татуировка. Вон, краешек торчит.
– Эта?
Асур стянул бронежилет и нагнулся. С плеча его оскалилась богомолья морда.
– Пиратский знак. Я вообще-то канонир на бригантине «Сен-Mo». А вот знаки «Братства молчания», «Сестринства восклицания», «Сыновства порицания», «Материнства отрицания», «Отцовства признания» и еще много других.
– У меня тоже татуировка есть, – сообщил Владислав Борисович. – Правда, не такая роскошная, как у вас.
– Да ну? Можно глянуть?
– Пожалуйста. – Инспектор закатал рукав. – Вот эта.
– И что она означает?
– То, – рука инспектора взметнулась вверх, – что я мастер планарного меча.
Книга вспорхнула с колен асура стаей белых стрекоз.
Кресло, на котором он сидел, развалилось напополам. Отраженный от зеркального среза свет запрыгал по потолку веселыми серебристыми рыбками.
Инспектор стоял, глядя на убитого асура. Потом оперся рукой о стену и сполз на пол.
– Что с вами? – бестолково засуетился Велька. – Владислав Борисович!
– Там… в кармане… таблетница…
Мальчишка полез во внутренний карман инспекторского пиджака. «Что ж он без гиппократ-имплантата ходит? – мелькнуло испуганное. – А вдруг умрет?!»
– Ничего, Вель… ничего… – Инспектор попытался привстать. – Живы будем, не помрем… Давай таблеточку… давай, хороший мой…
Боль понемногу отпускала. Де Толль оперся о пол локтем. Тело наполняла вяжущая слабость, но он знал, что это скоро пройдет.
– Да-а… Хреновый из меня рыцарь света…
– Это сердце? – с тревогой спросил мальчишка.
– Оно, благословенное. Пару раз менял, да вот не впрок ему жизнь моя…
Велька покосился на труп асура и опустился рядом с инспектором. Пистолет на всякий случай положил на колени. Если кто сунется, чтобы сразу пулю в третий глаз.
Ему было не по себе.
Да-а, стучало в висках, это не видеострелялки… Там, конечно, пострашнее бывает: монстров и в клочья, и в сопли, и руки отрубленные валяются, но все не так жутко.
– Знаешь, – сказал вдруг де Толль, – а я ведь раньше не верил. В героев не верил. Все смеялся: сперва создаем трудности, потом их преодолеваем.
Кровь застыла на обнаженной спине асура смоляной полоской. Преодолевая отвращение, Велька подтянул к себе сброшенный бронежилет асура и принялся обшаривать карманы.
– А ведь трудности кто создает? – продолжал де Толль. – Равнодушные. Те, кому героями никогда не быть. Там закрыл глаза, тут недопроверил – и вот кругом беды. Взрываются реакторы, падают самолеты… И кому-то приходится рисковать жизнью, чтобы искупить чужое равнодушие. Приходится совершать подвиги, хоть он, может быть, и не просил о такой судьбе.
– Вы идти сможете? – деловито поинтересовался кадет.
– Да, пожалуй. Вот только…
– Тогда лучше идти. Время поджимает. – Он покосился на часы: до сбора в Скалищах оставалось минут десять.
– Куда?
– Я тут карточку нашел, Владборисович. Видите дверь? Там и кабинка должна быть, и все. Если удачно пройдем, всю кодлу сразу накроем.
Инспектор на «кодлу» поморщился, но спорить не стал. Цепляясь за стенку, он поднялся на ноги. Отрезанная пола пиджака свисала ласточкиным хвостом. Это он в запале полоснул, хорошо, себя не развалил сдуру!
– Пойдем. Мне уже лучше.
– Точно?
– А вот увидишь.
В этот раз де Толль решил не рисковать. Выпустил планарник и, когда мальчишка открыл дверь, бросился внутрь.
– Самку прорежу через старшего, – донеслось до него. – Выкидывай молоденьких! О! Двух убил.
– А ну лежать! – крикнул де Толль. – На пол, скоты!
Послышался мелодичный звон. Заглянувший следом Велька обнаружил четырех поварят-асуров лежащими на полу вперемешку с кастрюлями, пакетами муки, пирогами и бифштексами.
Осенними листьями рассыпались игральные карты.
– Геккон двурукий, – пнул один асур другого ногой, – нет бы шлем в червях заказать! Теперь сидим без пяти.
– Не сидим, а лежим, – поправил второй.
– А ты тоже хорош! – яростным шепотом отозвался третий. – Что ж ты пичку пронес, жертва бородава?
Де Толль осмотрелся. Над головой светились мониторы наблюдения. Камеры добросовестно транслировали разрубленное кресло и мертвого асура.
Интересно, подумал инспектор, сколько баллов крови дает мастерство карточной игры? Краборукие ведь просто так ничего не делают. И в бридж играют лишь потому, что это ведет их к совершенству.
Под ноги выкатилась кастрюля с бело-розовым фаршем. Де Толль рассеянно отпихнул ее в сторону. Запахло сурими, сделанной из натуральнейшего крабового мяса.
Белая дорожка фарша вела за угол. Искать следовало там. Инспектор отправился по мокрому следу. Велька двинулся за ним, держа пистолет на изготовку.
– …у меня самка с сердцем, а ты кидаешь первого кровью, – летело им вслед. – Ну, не идиот ли?! Конечно, обидели тебя, как щукальмар головастика!
След нырнул под занавесь, изображавшую асуров-колонизаторов, ведущих на рынок двуруких рабов. Инспектор осторожно отвел ткань в сторону.
В лицо ему по-новогоднему ярко пахнуло корицей и мускатным орехом. У дальней стены китайской резной башенкой белел гигантский торт. И какой! Торт тортов, Грааль кондитерского искусства – в рост асура, весь сияющий глазурью и шоколадом.
Рядом стоял разделочный стол. Обрубки увядшего сельдерея валялись на полу, пачкая грязной ботвой кремовые бастионы. За столом Джончег Сильва резал салат. Ножи бешено мелькали в четырех руках, стук металла о разделочную доску сливался в дивную мелодию, подобную тем, какими обожал завершать фильмы Китано.
Оливково-пыльные пряди водорослей, шахматный рис, украшенный черными полями маслин, арбузная мякоть помидоров… Салат Джончега выглядел таким свежим, какими салаты бывают лишь на стереографиях – и то, если оформитель догадается заменить сметану пеной для бритья, а цыпленка выкрасить в золотисто-коричневый цвет из баллончика.
При виде этой картины Де Толль несколько подрастерялся:
– Ты? – только и сумел вымолвить он.
– А, человек… – Джончег мельком глянул на инспектора и вновь вернулся к салату. – Прости, не помню, как тебя зовут. Имена людей, которыми не пользуешься, выветриваются из памяти.
– Я – инспектор де Толль. А ты – мертвец Джончег.
– В каком-то смысле да. Ваш друг атаковал меня с такой яростью, что я усомнился в правильности своего пути.
– И потому убил его чужими руками?
Перестук ножей чуть изменил темп. Асур ссыпал в миску нарезанный латук и придвинул к себе зеленое поленце порея.
– Мы, асуры, знаем три дороги к счастью. Путь бабочки – это путь благих случайностей. Муравей живет законами муравейника, даже если это ведет к его гибели. И лишь стрекоза неустанно следует за своим предназначением.
– И в чем же твое назначение?
– В том, чтобы привести в мир первого кровью.
Ножи замелькали быстро-быстро. Стебель латука расплылся нежно-зеленым облачком.
– Жизнь одного головастика, – продолжал повар, – твоя жизнь, моя… все ничто перед величием первого кровью. Вот его. – Джончег указал за спину де Толля.
Инспектор обернулся.
Руки асура взметнулись, выбрасывая ножи.
Одновременно с этим подбросило ствол пистолета в Велькиной руке. Очередь перебила клинки, расшвыряв их в стороны.
– Негодяй! – выкрикнул инспектор, вскидывая к плечу планарник. – Сдохни, гад!
Там, где проходила абстрактная линия – лезвие меча, – мир чуть-чуть искажался. Меч тронул свисавшую с потолка птицу-оригами. На пол посыпались разноцветные обрезки бумаги.
– Хей! – грозно выкрикнул Джончег. – И-и-ию!
Перемахнув через стол, он пнул де Толля обеими ногами в грудь. Инспектор отлетел к двери, словно гайка из неисправного миксера.