Золя продолжает: военный суд в 1894 году, полная несостоятельность обвинительного акта, расхождение заключений экспертов, заочное предъявление секретного материала и само преступление — осуждение невиновного.
Он переводит дух. Удивленный молчанием, оглядывает лица друзей, растворившиеся в табачном дыму.
— Хорошо, хорошо, Золя, продолжайте, — говорит Клемансо.
— И вот перед нами новое дело — дело Эстергази. Прошло три года…
Обличитель движется, как в своих произведениях, тяжелым шагом крестьянина или охотника, словом, шагом человека, которому предстоит дальний путь.
— Дознание велось с мая месяца по сентябрь 1896 года, и надо заявить открыто: генерал Гонз был убежден в виновности Эстергази, а генерал Буадефр и генерал Бильо тоже нисколько не сомневались, что пресловутое бордеро было написано рукой Эстергази… Но смятение их было велико, ибо осуждение Эстергази неумолимо вело к пересмотру процесса Дрейфуса, а этого-то Генеральный штаб ни в коем случае не мог допустить…
— Все было именно так, даже еще сложнее, — шепчет Рейнах.
— Всегда действительность оказывается сложнее, — бурчит Клемансо.
— Заметьте, генерал Бильо совершенно не был замешан в этом деле; он вступил на свой пост совершенно чистеньким и мог вполне свободно высказать правду. Но он не посмел этого сделать, вероятно, побоялся общественного мнения… Наверное, он испытал минутную борьбу между своей совестью и тем, что он принимал за интересы отечества… Поймите это! Вот уже год, как генерал Бильо и генерал Буадефр и Гонз знают, что Дрейфус невиновен, и между тем хранят про себя эту ужасную тайну. И эти люди могут спокойно спать, и у них есть семья и дети, которых они любят!
В глазах Клемансо горят насмешливые огоньки.
Дальше — о Пикаре, об отсылке его в Тунис, изобличение Эстергази Матье Дрейфусом, буйные выходки Эстергази, сначала насмерть перепуганного, а затем снова обретшего обычную наглость.
— С той минуты начинается дуэль между подполковником Пикаром и подполковником Дю Пати де Кламом. Один борется с открытым лицом, другой — в маске.
Золя читает почти двадцать минут. У присутствующих возникает странное ощущение: пережитые ими исторические события высекаются на камне.
— Кто говорит дисциплина — говорит послушание. Когда военный министр, их высший начальник, провозгласил публично под восторженные возгласы в палате депутатов справедливость ранее вынесенного приговора, можно ли было надеяться, что военный суд категорически опровергнет его заявление?..
Золя продолжает читать в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием газовых рожков.
Уже поздно. Слышен шум типографских машин. Печь в комнате раскалена докрасна. Курьер приносит гранки. Прочитав заключительную часть и обменявшись крепкими рукопожатиями с друзьями, Золя ощущает какой-то страх и неуверенность. Вся логическая часть кажется ему тяжелой, а доказательства — высокопарными. Золя всегда был самым суровым своим критиком.
Дрейфусары, до тех пор робкие и беспокойные, потрясены. Клемансо расценит «Я обвиняю!..» как смертоносное оружие. Ему как журналисту особенно нравится конец, бьющий наповал. Ибо конец письма напоминает обвинительную речь Цицерона против Каталины:
«Я обвиняю подполковника Дю Пати де Клама в том, что он был дьявольским вдохновителем судебной ошибки (хотелось бы думать, что он действовал без заранее обдуманного намерения), а затем защищал свое злодеяние в течение трех лет, прибегая к самым нелепым и преступным махинациям.
Я обвиняю генерала Мерсье в том, что он (возможно, по недомыслию) стал соучастником одной из самых ужасных несправедливостей нашего века.
Я обвиняю генерала Бильо в том, что, имея в руках все неоспоримые доказательства невиновности Дрейфуса, он их скрыл, Совершив этим беззаконие, оскорбляющее человеческое достоинство и правосудие. Он прикрывался политическими интересами, выгораживая скомпрометированный Генеральный штаб.