Но Дауд и его нукеры не справились и снаряды проклятых начали ложиться посреди храбрецов, унеся жизни воинов. Шейх, разъяренный неудачей Дауда, отправил еще воинов, но ярость плохой советчик и когда последним взрывом разорвало братьев дяди Джамала Вадуда и Амирбека и племянника его Инала, он скомандовал атаковать дом. Тогда-то он и отдал тот плохой приказ не убивать эту русскую суку, а брать ее живьем. Ошибся шейх, проклятый вложил в его уста эти слова, вот и умер он от ее руки. И многие умерли. Шайтан это, а не женщина. Не может человек так быстро двигаться, так метко стрелять. Не может внезапно то замирать на месте, то резко подаваться назад, уходя от пущенных в ее сторону пуль. Не может, не глядя посылать пули в смельчаков за ее спиной и тут же скрываться за стенами, нет у нее глаз на затылке! Ильяс сам стрелял в нее несколько раз и ни разу не попал, зато она попала во многих. А ее глаза! Это не глаза, а глубокие колодцы наполненные ненавистью, смертью, презрением. Не воинами, мерзкими насекомыми, что водятся в одежде, считала их эта тварь.
У, дочь шайтана! Ильяс раздраженно махнул рукой, еще раз сплюнул, прочел еще одну короткую молитву, перезарядил винтовку и револьвер, поправил одежду. Прощай, брат Хаджи Ага! Ты смело бился и Аллах будет милостив к тебе. Ну, а Ильясу нужна его жизнь для дальнейшей борьбы с неверными.
Высунув руку с револьвером за угол дома, он произвел несколько неприцельных выстрелов в сторону «красных» и рванул с места, не разгибаясь, к плетню. Но не добежал, что-то сильно ударило его по ногам, небо и земля несколько раз поменялись местами, каждый раз, больно ударяя по телу, а потом он увидел перед собой ствол винтовки и рассветший огненный цветок на дульном срезе.
— Ну и зачем ты его убил, Ли? Может быть, мы от него что-то бы узнали, а то пока те двое очнутся… Если вообще очнутся. Эх, командира их я зря пристрелила, хотела же ниже взять! Черт!
— Этот бандит был вооружен, госпожа. Он мог нанести вам рану.
Вот и весь ответ, ни раскаянья, ни сожаления. Мой Ли все больше начинает напоминать моего прежнего самурая без страха и упрека. Он переменился, изменился, сбросил с себя маску. Все также молчалив и строг, на лице прежнее равнодушное выражение человека, готового умереть в любую минуту. За меня. Против всех. Но есть и плохоее в нем. Как-то он не очерствел, а закаменел, стал безжизненен. Улыбаться совсем перестал, в глазах пустая пустота. Подвалы товарищей так на него подействовали или он сам себя так настроил, вбив себе в голову, что он должен любыми путями исполнить великую задачу по осуществлению моей безопасности? Поэтому и абрека убил, перестраховщик. Или не поэтому, а по тому, что тот мог что-то рассказать? Я с подозрением посмотрел на Ли, затем мотнул головой — ну к дьяволу эти дурные мысли, так, недолго, и себя начать подозревать!
Уловив мой взгляд, Ли сапогом повернул ко мне лицо убитого, сказал:
— Госпожа, этот человек убил Федора Келлера. Того «красного» солдата, что к вам в тюрьму приходил и подбирал нам седла, вы помните? Который вам понравился.
Хм, ну не то, чтобы так уж и понравился, хотя да, было что-то такое, один короткий момент. Ну и еще бы мне его не помнить, мою голубоглазую «смерть», готовую, если я вдруг попробую совершить что-то, что пойдет в разрез с планами товарищей, застрелить меня без малейших угрызений совести. Ну, убил и убил, что ему, за это, спасибо сейчас говорить? Хотя, все же зря он Феденьку убил, очень пообщаться бы мне хотелось с юным кавалеристом, таинственно исчезнувшим с бронепоезда и вдруг неожиданно объявившимся в доме в момент нападения чеченцев. Пришел ночью? Возможно, только несколько фантастически выглядит его появление — храбрый мальчик пробирался по горам один, в полной форме младшего командира «красных», без охраны и группы поддержки. С развернутыми знаменами и барабанным боем. А добирался он до нас действительно в форме, это было видно сразу, не прятал он ее в мешок, а потом переоделся перед аулом. Странно и весьма подозрительно. Зачем исчезал, зачем появился? Где был и что делал? И не он ли и привел этих абреков по наши души? М-да, сейчас не спросишь, не умеют люди с распоротым горлом разговаривать, умирают они от этого. Я пару раз раздраженно пнул труп с простреленной головой, сердясь одновременно на чеченца и глупого Феденьку, сунувшегося под кинжал. Никого не пораспрашивать вдумчиво, все мертвые, если только Гольбу, так он, сволочь, лежит без сознания, да и вряд ли что-то знает, для него самого нападение бандитов и предательство артиллеристов, было полной неожиданностью, такое состояние шока и растерянности не сыграть, не подделать.