— Да, госпожа. Я все понял, госпожа.
Хороший у меня Ли, замечательный, но совсем несчастный. Полюбить такое чудовище как я, это же как ему надо было нагрешить-то? Бедный, бедный мой Ли.
Но время действовать. Рискую? Да вроде бы нет. Риск минимален. Да и кого вообще волнуют внутренние разборки между неверными? Настоящий мусульманин должен этому только радоваться — гяуры режут гяуров. Это ведь радость-то какая, счастье просто для правоверных.
Ага, бьют склянки, время обеда. Сейчас господа офицеры бывшей российской и возрождающейся турецкой армии пошагают на обед в кают-компанию. Их пригласили, а мне зачуханый матросик в феске еду в судках приносит, постоянно что-то шепча при этом. Молитвы, наверное, читает или заговор об изгнании злого духа. Интересно, он мне в суп плюёт, поганец мелкий? Все, мне пора.
Я вышел из каюты. Где этот аскер, где этот грозный воин? Вот он! Как вчера и позавчера, я дожидаюсь, когда он поравняется со мной и чуть разворачиваясь, толкаю его плечом. Не сильно — откуда у меня весу взяться, чтобы хотя бы сдвинуть с места этого усатого коня, но толкаюсь нагло, по-хамски, как будто он предмет мебели. Сегодня это в третий раз и я еще смотрю на него презрительно. Я его осознанно выбрал, он импульсивный и резкий во всем — в действиях и в словах, идеальный кандидат для моей одноактной пьесы с последующим неожиданным финалом.
Есть нужный мне результат! Аскер темнеет лицом от прилива крови и зло шипит сквозь зубы:
— Вir gün seni kikerim surtuk, kiz iblisa! (Я тебя когда-нибудь трахну, дочь иблиса!)
А я в ответ резко разворачиваюсь и хватаю обалдевшего от такого аскера левой рукой за его причиндалы, а правой, с зажатым в ней пистолетиком OWA упираюсь ему под плохо выбритую челюсть и начинаю громко визжать:
— Что?! Кого ты хочешь трахнуть, сын поганого ишака и лишайной верблюдицы?! Кого ты посмел назвать шлюхой, дерьмо носорога?! А?! Кого?!
Ли в это время изображает остолбенение, не пропуская к нам вышедших из своих кают остальных турков, но заставляя барона и корнета быстро обернуться и тоже замереть на месте. А моя тетушка Сайжу добавляет сумасшествия и сумбура, бросаясь ко мне на спасение, начиная реветь как корабельный ревун, перемежая свои охи и ахи с заковыристыми проклятьями в адрес грубых мужланов и снося своей кормой барона Стаца со своего пути. Вот так даже лучше! Барон нам пока не нужен активным.
Я тут же оставляю в покое свою жертву переваривать произошедшее и впечатления, а сам смещаюсь влево и стреляю корнету в ногу. Корнет вскрикивает, а я, мигом подобравшись к нему, громко и хищно шиплю, скривив рот в уродливом оскале
— Когда тебя завербовало ЧК?! Кто связник?! Где вы встречаетесь в Каире?! С кем встречаешься?! Говори, сука! Убью!!
И стреляю рядом с его виском раз, другой и третий. Рикошетов я не боюсь — пульки мягкие, они даже кости черепа человека не пробивают, а на металлическом полу тут толстая и плотно сплетенная дорожка. Отстрелявшись, я упираю обжигающе горячий срез ствола лжекорнету в лоб и уже ору во всю силу своих легких:
— Говори, красная мразь! Говори! Сколько у вас патронов?! Где ваш штаб?!
Лжекорнет, теперь это уже точно и безо всяких сомнений, стремительно бледнеет и что-то мямлит мне в ответ, мгновенно растеряв весь свой лоск лейб-гвардейца. Но потом все же пытается что-то возмущенно пробулькать и даже ранка в ноге и обожжённая пороховыми газами кожа виска его не смущает. Но уже поздно, он всего на миг, но выдал себя. Бегающие глаза, бледность, пауза и заминка с ответом — все это против него.
Все присутствующие рядом с нами подобрались, взгляды их потяжелели, а Ли скользнув гремучей змеей между замершими людьми, уже обезоружил лжекорнета и упирает свой французский маузер «внедренцу» в ключицу. А я спокойно встаю с колена и холодно говорю:
— Как-то летом, юный князь Григорий Гагарин-Струдза, гостя в имении у Павловских и там катаясь на лошади, неудачно упал. От этого падения у него на затылке остался очень интересный шрам в виде большой запятой. А у тебя его нет, товар-рищ. А мы с моими папа и мама, совершенно случайно тогда заезжали к Павловским с ответным визитом. И еще у Григория серо-зеленые, а не зеленые глаза. Барон, займитесь этим большевиком и постарайтесь реабилитироваться, восстанавливая поруганную честь своего «лазоревого» мундира.