Жестоко? А нечего быть таким доверчивым и пригревать ядовитую змею на груди. К расстрелу его приговорили, а он, видели те, взял и сбежал! Толкнул, одного, ударил другого, прыг в овраг, а в расстрельной команде в этот день были одни косорукие кривые инвалиды. Джеймс Бонд российского розлива с врожденным бронежилетом! Корнет же! А барон ни справок толком ни навел и не усомнился в этом. Ну ведь сказка же, просто чудо господне, ну кто в это поверит? Но вот, сработало. Параноиком с памятью быть хорошо. Хотя, если честно, даже залегендировать своего агента господа-товарищи толком не смогли. Ни шрама от раны при побеге, ни свидетелей этого эпического деяния, одни только слова самого побегушника. Совсем мышей не ловят, товарищи, типа и «так сойдет». Некачественная работа.
Шрам? Как я рассмотрел шрам у него под волосами? Да ничего я у него не рассматривал, выдумал я все. И про лошадь, и про падение с нее и что знаю Павловских. Не знаю я никаких Павловских. Зато я знаю, что у князя было пятеро сыновей — Андрей, Сергей, Лев, Григорий и Петр. Да, кстати, четвертый сын князя Гагарина, настоящий Григорий, действительно был арестован и приговорен к расстрелу, но сумел бежать пока его вели к «стенке». И было это давно, еще в самом начале кровавого хаоса, что именуется Великой Октябрьской революцией. Вот только он немного крупнее этого красного товарища, немного, но это заметно для знающих истинного Григория. Хотя сходство просто поразительное, словно старший и младший брат! Но дьявол кроется в мелочах, и он у меня в приятелях ходит.
Более ничего интересного и незабываемого в нашем морском путешествии по Эгейскому морю не было. И из самых больших пушек я не стрелял. И из чего-то другого тоже. Не в кого было и не за что. Меня даже на допрос к командиру корабля не вызвали, и мой «дядя» Хилми-паша только на минуту ко мне заглянул. Постоял и ушел, не промолвив ни слова. А барон лишь сухо доложил, что товарищ агент нас скоропостижно покинул, так ничего толком и не рассказав. Сердце у него слабым оказалось, явно ведь перестарались, чертовы дилетанты. Ведь хотел же сам заняться его потрошением! Так нет, невместным это мне вдруг показалось, не захотел руки марать, чистоплюйство вдруг проснулось у меня неожиданно. Все это дурное влияние Леночки, я полностью уверен. Неудержимо обабиваюсь. И еще, претерпевший незабываемые впечатления от моих цепких пальчиков аскер, делает вид что меня тут нет, совсем нет. Никто меня не любит, кроме верного, самого лучшего и замечательного моего Ли!
В итоге все это меня сильно обидело и очень задело. Игнор он ведь хуже всего на свете и у тебя такое ощущение, что ты никто и звать тебя никак. Ты ноль и пустое место. И это вот я-то никто и никак? Это я-то ноль? Нет, я обязательно, сойдя с крейсера, укажу на него средним пальцем — пусть тонет, гроб железный! Вместе с его снобом-капитаном. А Хилми-паша сам себя уже наказал, когда со мной связался. Зря он это все-таки сделал, умирают все рядом со мной.
Так что ровно на четвертые сутки — крейсер был после ремонта и проходил ходовые испытания, вот и плелись мы то со скоростью умирающей черепахи, то мчались, рассекая волны форштевнем, то вдруг неожиданно ложились в дрейф — мы все также глубокой ночью погрузились в вельбот и уже с него сошли на египетский берег.
Я все ближе и ближе к финалу.
Глава пятая
— Блин, это яйцо, поставленное на «попа» и покрытое солонкой? Да ну… Не, это никакое такое не яйцо. А может солонка в избе? Или под избой? Вот же! Голову сломаешь! Это ж точно контра делала! Совсем… Да! Э, ну тогда это… Хрень в хрени под хренью? Сызнова не… Этаж штука по самой середке города! Значит, важная штука! Точно! А ты как думаешь, товарищ Стилет?! Вот это важно им? А зачем, а? Для каких дел важных? Вера у них такая? Ну так-то да, пусть тогда… А где же они воду тогда берут для этакого брызгуна?! Тут ж один епучий песок кругом! Воду же носить надо. И нафиг он им такой муторной? Чтобы в нем свои хуи да задницы мыть? Че, бани тут нет? А, ну так-то да, нет… Но этож… Ну это ж они ровно как бабы, чтоб сельдью от себя не вонять! Буржуи, мля! Ха! Да протер себе жопу песочком, да и бей себе лоб о коврик во славу своего, этого, Аллаха! Так нет же, мыться удумали! Энтот, фонтанан… Тьфу, фонтан, то есть, им давай! Ух! Ну темные ж люди! А так-то ниче, ниче! Так-то красиво! Почти что мастер делал! А вот как, печь то он сложит? Али нет, не сдюжит? Слабо ему будет? Точно, слабо! Косорукий мастер, вон швы неровные какие! Не, никак не сложит он печь!
Гулкий голос крупного телом мужчины в выцветшей «матросской рубахе» из серой парусины без пристяжного воротника грубыми фразами резал плотное марево зноя бесконечной пулеметной очередью слов. Слов грубых, остроконечных, хищновытянутых, наполненных концентрированной, густой до плотноты ненавистью ко всему и всем — к окружающим и окружающему его. К стоящим вдалеке смуглым и худым, высушенным солнцем людям в грязно-белых длиннополых одеждах. К стоящим за его спиной людям в песочного цвета форме и в пробковых шлемах, к смуглым и усатым фигурам в темно-красных фесках. И нескрываемой ненависти к слепящему солнцу, бесконечному зною и жаре. К лезущей в горло пыли. К исшарканным сотнями ступней выцветшим пыльным и грязным коврам, неровными кусками застилающими серую плитку. К каменным аркам, к колоннам, к холодным каплям воды фонтана. Его тяжелая левая рука с цепкими узловатыми пальцами медленной стирала с грубо вылепленного усатого лица едкие капли обильного пота промокшим платком, а в глубине глубоко посаженных черных глаз тлели отблески едва сдерживаемой злобы. Правая рука с обрубленным на второй фаланге мизинцем жадно давила-проминала лакированное дерево крышки кобуры маузера.