— Агафья! Ли! Хватит дурить! Быстро собирайтесь — мы уходим!
Хорошо получилось, звонко и громко. Очнулись, перестали завороженно следить за мной и моими пальцами, то трущими виски, то поглаживающими подбородок, словно пациенты на приеме за молоточком невропатолога. Для усиления эффекта я громыхнул на стол револьверы Сиплого и куницеподобного, со звоном ссыпал в общую кучу серебряные и золотые монеты, несколько «изделий из желтого металла». Все из карманов, что есть у жмуров на стол! Документы убитых и пухлые пачки совдензнаков не глядя запихнул в портмоне Туза. Серьезная и объемная вещь с монограммой, шириной почти в четыре мои ладошки. Все-таки мародерка весьма успокаивает нервы, правы господа психологи: «Фактором, существенно снимающим состояние стресса, является приобретение или овладение материальными средствами, имеющими ценность для пациента. Особенно шопинг или ему подобные действия». Ну, у меня, разумеется, не шопинг, но я уже спокоен и могу действовать и рассуждать здраво, в отличие от моих… гм, соратников? Да, теперь уже соратников.
— Да, ах ты, боже мой! Куда идти-то, Леночка?! Что же ты такое говоришь! — Агафья всплеснула руками, окровавленная тряпка вылетела из рук, шлепнулась у ног — я ведь тут, я же дома… Да и не при делах я!
— Вот суровым ребятам из ГПУ и расскажешь, при делах ты или нет. А они тебя внимательно выслушают. В подвале, с лампой в лицо и сапогом по почкам, что бы тебе говорилось и вспоминалось лучше.
Вроде дошло. Но губы поджала, хмурая складка разрезала лоб женщины. Зря, со мной это не пройдет, не дам я возможности тебе обвинить меня в своих бедах. Сама виновата, с первого шага вниз, когда решила, что хлеб, замешанный на чужих слезах и крови, будет слаще, чем политый собственным потом. А Ли у меня молодец! Уже вынес из комнаты холщовый сидор и несет с кухни какие-то пакеты, жестяные банки, округлый каравай хлеба. Двигается только неловко, склоняется вперед и на правую сторону. Перехватываю его на середине пути, быстро, не щадя, пальпирую грудную клетку. Ли болезненно кривится, бледнеет. Хреново, трещины в минимум в двух ребрах. Одно радует, что не перелом. А то побледнел бы мой самурайчик да холодным потом облился. Откуда я это знаю? Да сам не знаю!
— Раздевайся до пояса, быстро! Агафья, бинты мне или плотную ткань! Быстро!
В руку тычут сероватым свертком, небрежно так, на мол, подавись! Еле успеваю подхватить. Так, с этим надо поступать как с нарывом — взрезал, вскрыл, почистил. И все без наркоза.
Перехватываю отдергивающуюся руку, рывком подтягиваю к себе и цежу, плюю словами сквозь зубы, поймав бегающий взгляд Агафьи:
— Слушай меня внимательно, Агафья Ивановна! Норов свой показывать в другом месте будешь, в теплом и спокойном. Там мне и предъяву кинешь и рамсы качнешь, если желание такое будет. А сейчас, если жить хочешь, долго и на свободе, делай, как я говорю! Или же оставайся здесь и жди чекистов.
Отпускаю ее от себя, но не ее взгляд и холодно заканчиваю:
— Но тогда ты не оставляешь мне выбора.
Сухой щелчок предохранителя ставит точку в нашем разговоре. Агафья опускает глаза, вырывает дрожащую ладонь из моих пальцев и начинает метаться по квартире, вытаскивая какие-то тряпки, то узелки, то свертки из шкафов, комодов, темных углов. Гремит, звенит, что-то просыпает. Мы обмениваемся короткими взглядами с туго перебинтованным по корпусу и уже одевшимся Ли и он, чуть помедлив, кивает. Верно, мой самурайчик, все правильно ты понял. Нехорошо так поступать, но мне не до сантиментов, и, если будет надо, я вновь пойду по трупам. Есть опыт. Да и нет у меня выбора — у меня Миссия. С большой буквы. Я ведь тут зачем-то проявился? Значит, кому-то это надо. Тогда все, время. Пора уходить. А потом и с окончательно «зачищенными» концами. Обмениваемся еще раз взглядами с Ли и продолжаем стремительные сборы. Короче, остановись мгновенье, мне это очень-очень надо!