Двое. Дети. Маленькие, маленькие. Глаза у обоих серые, светло-голубые. Стоят смирно, закутанными в невообразимое тряпье бесформенными столбиками. Лишь правый — мальчик, девочка? — без остановки шмыгает носом и то поднимает, то испуганно опускает руку, стремящуюся вытереть набухшую под носом прозрачную каплю.
— Возьмите… Д-дети.
Кинулись воробушками на вонючие тряпки, ухватили, рванулись в сторону, взбивая размотанным лыком лаптей снег.
— Стойте! — услышали, но не остановились, лишь пригнулись и принялись быстрее перебирать ножками в обносках не по размеру.
— Стоять! Стрелять буду!
Это услышали, остановились. Повернулись, вздрагивая хрупкими тельцами и девочка, точно девочка, только девочки могут так намертво вцепиться в испачканный предмет нижнего белья, с надрывом и детской, чистой обидой вскрикнула:
— Не надо, тётенька, не стреляйте! Вы же сами, сами нам разрешили!
— Разрешила, разрешила… Не уходите! — чуть стали в голосе, чтобы не сорвались вновь серыми смерчиками и скрылись в темноте подвальной арки.
— Стойте спокойно! Я не причиню вам вреда!
Подошел или подошла, это было сейчас так не важно, в данный момент мы с Леночкой были едины, были вместе. Присели, аккуратно тронули пальцами за худенький острый подбородок. Прозрачная до синевы слюда кожи, испуганные глазенки. «Немец» конфузливо отвернул рыло дула в сторону, словно на мгновение обрел разум и не хотел пугать.
— Как тебя зовут, девочка?
— Алина. А моего братика Марк.
— Вы близнецы?
— Да, тетенька.
— Марина и Алина, мои солнышки-близняшки…
— Меня зовут Марк, тетенька. И мы не ваши. У нас свои папа и мама… Были.
Тонкий строгий тенорок и шумное шмыганье носом.
— Не мои, конечно не мои… Мои солнышки остались там, далеко… Очень далеко. В другой, далекой, замечательно доброй стране…
Что-то теплое, горячее пробежало по моей щеке щекочущей ящеркой, капнуло на правую кисть. Стало плохо видно, все словно заволокло рассветным туманом. Я плачу? Да, я плачу. Стер соленую пелену с глаз рукой с зажатым в ней пистолетом, заставив испуганно отпрянуть в сторону детей.
— Не бойтесь, солнышки… Тетенька вас не обидит. Ли! Ко мне! И брось ты этот пулемет!
Верный самурайчик замер за моим плечом.
— Ли, дай детям еды. Агафья!
— Чего тебе?
Голос недовольный, скрипучий, но в глубине, под волнами сердитости притаился донным сомом страх.
— Что у тебя есть теплого из одежды? Видишь, детям холодно?
— Да что им давать-то, да зачем? Беспризорня это! Да ишо из «бывших»! Все одно пропадет или отнимут у их!
Нет, у моего «немца» точно есть что-то еще в стальном нутре кроме возвратной пружины, бойка и затвора. Черная дыра ствола неприязненно посмотрела в раскрасневшееся лицо женщины. Клянусь, даже не думал поднимать ствол и палец сам лег на курок!
Агафья засуетилась, потроша свои многочисленные узлы. Ли деловито складывал в полотняной мешочек круг колбасы, резал напополам каравай. А я стоял, смотрел и понимал, что все это бессмысленно, напрасно, тщетно… Я дарю им, может быть пару, тройку сытых, теплых дней, но не жизнь. А может, я дарю им смерть. Я уйду, оставшись в их памяти светлым, добрым силуэтом неизвестной тетки, а голодные хищники, что сейчас таятся в темноте, дождутся моего ухода и отнимут все. Отберут, вырывая из худеньких ручек шанс, возможность дожить до тепла, дотянуть до ласкового лета. А на всех хищников у меня не хватит патронов. Их слишком, слишком много. Целая страна. Тут каждый второй — двуногий волк. И самое поганое то, что многие из них и часто лучшие, верят, что несут в этот мир добро. С кулаками.
— Все, достаточно! Уходим! Ли, проверь выход из двора.
Молчаливый японец шагнул в темноту дворовой арки, я нерешительно переступил на месте, оглянулся на детей:
— Прощайте, солнышки! И простите меня…
— До свиданья, добрая тетенька! Спаси вас Бог! Мы будем молиться за вас! Каждый день! Правда, правда! Вот вам крест!
— Спаси и вас… Он…
Я ненавижу этот город. Эту клоаку мерзости, с блестящим лаком высокой культуры поверх ряски гнилого болота. Этот город вырос на костях, он стоит на них, вбирает их в себя и распухает, как залежалый труп. Он навсегда закован в незыблемый гранит набережных, туго стянут ажурными обводами мостов, придавлен глыбами памятников, дворцов, триумфальных арок, влажной брусчаткой тротуаров. Но в своей непомерной гордыне он все же ярится, грозит небу шпилями Адмиралтейства, рвет чистую синеву холостыми залпами полуденных выстрелов. Бесконечно рожает, растит и сам же убивает, питаясь жизнями населяющих его людей. Подменяет собой естественное, живое.