Они были для меня черным ящиком, вещью в себе, потому что я не понимал их и причин, что двигали ими. Не понимал, ловя откровенно похотливый или неприязненный взгляд. Не понимал, слыша глумливый шепоток сбоку и ощущая жуткую смесь мутных, неоформленных плотских желаний. Потому что ясно осознавал, что если будет надо, то этот похотливый брюнет или вон тот доморощенный жилистый юморист молча встанут и пойдут. Пойдут туда, где могут умереть, сдохнуть от голода, замерзнуть в снегу. И ничего не спросят при этом, и не попросят ничего. Просто потому что так надо. Не им, а туманным химерам по именам — светлое будущее, рабоче-крестьянское государство, партия, народ, будующее. И это пугало больше всего, ибо было настолько нелогичным, что не укладывалось в рамки, шаблоны, что услужливо подталкивало мне под руку напуганное вместе со мной сознание. Это было страшно, жутко и абсолютно неправильно для меня. Я не смог бы ими управлять, не смог повести за собой или чего-нибудь добиться. Мы были разными. На всех уровнях. Биологических, духовных, черт его знает каких еще, и мне уже не казалось нелепым и смешным выражением «пролетарское чутье».
Поэтому я забился в угол и старался не отсвечивать, проклиная себя за глупую самоуверенность, что привела меня сюда. Ли уловил мой страх и встал впереди, закрывая меня своей спиной. Принял удар на себя. И поток неприязни присутствующих сфокусировался на нем, лишь мелкими едкими каплями попадая на меня, заставляя внутренне болезненно морщиться.
Мы зря пришли сюда. Мы для них чужие, не свои, черное пятно на белизне их мира. Мой Ли выглядел настоящей контрой в чистой, без кривых швов и заплат одежде, в добротных сапогах. С прямой спиной, без их нездорового блеска в глазах, весь такой спокойный, сытый, уверенный. Да и я тоже, с вымытыми волосами под шелковой косынкой, слегка подкрашенными губами и веками, в скроенной по фигуре юбке и бекеше, вызвал откровенную ненависть девушек, оккупировавших место у настежь раскрытого окна.
Уйти отсюда, по-английски, не прощаясь? Отодвинуть в сторону угрюмого детину, словно невзначай подпершего дверной косяк и захлопнуть за собой дверь, отсекая свой страх и свою слабость? Это сделать можно. Уйти, забыть, сделать вид, что ничего не было, а потом вновь столкнуться с ними. Другими, но такими же. Фанатиками. Светлыми в своей темной ненависти, мрачными в искренней и чистой жертвенности. Ради чего, ради кого? Ради неведомого будущего. И что мне тогда делать? «Нулить» всех на своем пути как безликие фигуры в компьютерной стрелялке? Патронов не хватит это раз, два — мне здесь жить. Долго или недолго, но жить. Ходить по улицам, встречаться с ними, отвечать на вопросы, спрашивать, добиваться чего-либо. От них, от этих вроде бы и людей, с их классовым чутьем. По-другому тут не получится, не выйдет и, поэтому, я останусь здесь. Может я смогу их понять? Принять — нет, но вот понять их надо, нужно. Мне тут жить.
Нет, не смог. Я слушал что-то трескучее, громкое, но невнятное по смыслу, что произносили от стола сменяющие друг друга ораторы. Ловил взгляды, смотрел в ответ, дышал одним воздухом, совершая вдохи и выдохи в унисон и чувствовал — не идет, не получается. Я их не понимаю, не могу уловить то неясное, что позволит мне мыслить и действовать так, как они, не выделяясь, как все. Что бы мои поступки, деяния и слова не были колючей чужестью, назойливо лезущей в глаза или дергающей занозой в этом многоголовом и многоруком организме.
Что бы стать своим среди них, мне нужно было здесь родиться и здесь жить, вставать по гудку задолго до рассвета или с первым криком петуха. Ломать до хруста, до черных мошек в глазах спину днем, а вечером возвращаться в голые стены с подслеповатым окошком на подгибающихся ногах. Хлебать пустую воду с прозрачным ломтиком мороженого картофеля или объедаться до кровавого поноса, когда вдруг пригласят на именины, свадьбу, похороны. Впитать до последней капли ненависть к тем, кто смотрит на тебя сверху вниз, к тем, для кого ты значишь не более раздавленного таракана. К сытым, богатым, бездушным хозяевам тебя, твоей жизни, жизни твоих детей. День за днем существовать с этой ненавистью, дышать ею, не разделять себя и ее и не мыслить жизни без этого чувства. А потом мстить за все и всем, тяжело и слепо. Месть ради мести.
Да, теперь я верю тем мемуарам, что писались на Елисейских полях, кривых улочках Стамбула, брусчатке Берлина. Понимаю, что двигало теми русскими людьми, кто пришел вместе с нацистскими нелюдями обратно на свою Родину. Пришел слугой, человеком второго сорта. Пришел за своей местью, за воздаянием. В мемуарах белогвардейских офицеров все правда. И вспоротые животы, и затопленные баржи с заложниками и пленными. Вырезанные на плечах и залепленные грязью «погоны», закопанные живьем вчерашние студенты, забитые прикладами юнкера. Изнасилованные и проткнутые штыками совершеннолетние и только сменившие детские платьица на взрослый наряд «дворянские сучки».