— Читай, Аверьян Миколыч, внимательно читай. Вникай в написанное. И моли своего хохлятского бога, что не шлепнул я тебя прямо здесь, за злостное препятствие в работе органов. За явную контрреволюцию. Герой обороны Царицына, мля… Герой ты сейчас только с горилкой воевать — Стилет зло сплюнул на пол — Давай очухивайся и вызывай мне сюда этого Сычева. И без ора своего дикого. И не дай тебе бог его упустить… Хотя, это вряд ли…
Стилет вернулся к окну, незаметно выглянул. Сычев все так же маялся на прежнем месте, изредка, украдкой, поглядывая на окно кабинета начальника отдела.
«На месте мальчик, на месте. Вот так и стой, хороший мальчик. Знаешь, птенчик, а мне, кажется, известно твое гнездо. Сто против одного, что я не ошибусь. Но какова у нас Леночка-стервочка, ах какова сучка! Может и стоит с ней еще разок, как раз, г-хм, перед допросом, на ложе, этой, любви, возлечь?».
Стилет плотоядно, по-змеиному изогнув губы, улыбнулся. Дыбин коротко, зло и ненавидяще посмотрел на питерского представителя, хотел было ухватить за плечо, да дернуть на себя, да в ухо, но передумал, увидев улыбку Стилета. Убьет, точно убьет. Да и мандат у него. Мандат, да, сильный у гада мандат.
— Тропин! Мати твою бисов сын! А ну ко мне бегом!
Стилет сокрушенно вздохнул и безобразно, демонстративно, сплюнул на пол. Некоторые люди совершенно ничему не учатся.
«Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что даст мне сей день. Господи, дай мне вполне предаться воле Твоей Святой. Господи, на всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня».
Гриня уже не знал, сколько раз он прочел молитву Оптинских старцев, сколько раз худощавый человек с резкими чертами лица заставил его повторить его рапорт. Сотню раз? Тысячу? Товарищ Дыбин уже вон, давно взглядом по сейфу шарит, кадыком дергает, пустой графин трясет. Тоже, видать, в горле пересохло. И три папиросы он скурил. Поганые папиросы у товарища Дыбина, душно в кабинете от его табачища. Голова кружится.
— А вы заметили, покупала она билеты или нет?
«Господи, открой мне волю Твою для меня… — да кончится это когда-нибудь или нет?!.. и окружающих меня. Господи, какие бы я ни получил известия в течение дня… Что отвечать-то? Что?».
— Билеты? А нет, не видел, товарищ представитель. Далеко было, я все за людьми старался быть, а то заметит и стрелять начнет.
— Стрелять?
— Ага. Нам товарищ из Петрограда говорил, она сразу стреляет. Как заметит, так и стреляет. Я же в рапорте писал.
— Ну да, ну да, писали… И товарищ вам правильно говорил, она сразу стреляет…
Гриня проводил взглядом начавшего снова прохаживаться по кабинету допрашивающего его человека. От стола к дивану, от дивана к столу. Туда-сюда. У, маятник длинный. Ходит, как змея ползает. Быстро, неслышно и головой все в мою сторону крутит.
«Господи, Великий, Милосердный… Милосердный…».
Он вновь сбился, начал молитву заново, но худощавый не дал продолжить:
— Она ведь очень красивая, правда?
— Кто?
— Девушка, кто же еще.
Спрашивающий оказался вдруг близко-близко, запах его одеколона душным облаком накрыл Сычева, заставляя непроизвольно отклониться назад. И глаза… Безжизненные, внимательные, выворачивающие душу наизнанку. Сатанинские. Не глаза, а дырки пустые, черные, револьверные.
«Господи, дай мне… Дай мне… Черт!».
Капли холодного пота ртутью прокатились по спине между лопатками, достигая поясницы и уже не впитываясь в насквозь мокрую рубаху. Худощавый пугал Гриню до непроизвольной дрожи в руках, заставляя волноваться, сбиваться вновь и вновь, судорожно вспоминая слова молитвы.
— Хорошо, молчанье, знак согласия. Вы свободны, товарищ Сычев. Идите.
«Господь Великий и Милосердный! Наконец-то отпустил, нечистый!». На деревянных ногах Гриня вышел за дверь, забыв закрыть ее за собой.
— Послать за говнюком наружку?
— Не нужно. Нет никакого смысла. Никто с ним встречаться не будет. Не тот он человек. Скорее всего, он опишет меня, тебя, товарищ Дыбин, наш интерес к фигурантке в записке и положит ее в тайник.