— Виноват, Александр Олегович. Я буду это… терпеть его.
— Вот-вот, будешь терпеть, Михалыч, будешь, а то сам знаешь…
Стилет фразу заканчивать не стал, но и сказанного было вполне достаточно. Холод не озвученной угрозы выстудил воздух в комнате.
— Сейчас из нэпманского ресторана блюда принесут, ты их расставь в кабинете Жилина. Проветри и прибери там у него, скатерть постели. Чистую.
— Так точ… Слушаюсь, Александр Олегович.
Михалыч боком вывалился из помещения дежурки, умудрившись при своих гигантских габаритах ужом скользнуть мимо грозного начальства. Стилет проводил взглядом фигуру надзирателя, качнулся на носках, привставая, вытянул со стенной полки газетный лист. «Комсомолка» за июль, почти свежая.
«Так, первый заголовок у нас тут «Поддержим…», а это я уже читал. Так, «Рука об руку», тоже читал, это о новой газете для пионеров…».
— Вечор добрий. Звали никак, товарищ Гольба?
Стилет отвлекся от газеты, не глядя свернул ее в трубку. Похлопывая по ладони, молча, не отвечая на приветствие, рассматривал вошедшего. Вроде бы не в первый раз видит, но каждый раз удивляется — ну вот откуда такие, гм, мокрицы, берутся? И папа ведь у них есть и мама. Наверное, братья и сестры тоже есть, если ему подобных не удавили сразу в колыбели. Вряд ли они и в грудничковом возрасте походили на обычных младенцев. Скорее на раздавленных клопов.
Липкий взгляд маленьких бегающих глазок, вечно слюнявый рот, собачьи брылы губ. Убогая прядка жидких волосков, прикрывающая обширную плешь. Выражение лица гадливое и до невозможности наглое, даже костяшки кулака непроизвольно зачесались. И запах. Удушающий, мерзкий запах немытого тела и сопрелого нижнего белья. Действительно, мокрица.
Стилет сделал пару шагов к окну, приоткрыл створку, сбил щелчком пальцев несколько опавших листьев с подоконника. Холодный осенний дождь жадно накинулся на неприкрытую тканью куртки кисть. Не оборачиваясь, поинтересовался:
— Как ведет себя заключенная, товарищ Синицын?
— Как обычно, товарищ Гольба. Делает разные упражнения. Курит, спит, сидит на кровати. С ногами.
В голосе Синицына прозвучало открытое неприятие данного факта. Стилет с неожиданным интересом взглянул на отвечавшего: «Надо же, какой ревнитель порядка!».
— Заговаривать ни с кем не пробовала?
— Нет, товарищ Гольба. И никому не отвечает.
— Кому же?
— Фокину из четвертой.
— А, это тот, из «Треста». Интересно, интересно… Что именно он у нее спрашивал?
— Кто, как зовут, за что арестована.
— Стандартный набор. Так, Синицин! Фокину удели побольше своего внимания. Ну, твоего, специфического. Понятно?
На губах двуногой мокрицы мелькнула мутная улыбка:
— Ага, товарищ Гольба. Все ясненько, обязательно уделим. Врагам любимой Советской власти мы завсегда внимание окажем. Хи-хи.
Синицын мерзко хихикнул, прикрывая ладошкой рот. Стилет с каменным лицом отметил, что лучше бы он этого не делал — лучше стерпеть запах изо рта, чем видеть грязные, обгрызенные ногти и водянистые пузырьки на нечистой коже. Ангелом-спасителем в дежурку заглянул Михалыч, прогудел басом, буровя взглядом спину Синицына:
— Это, еду принесли, Александр Олегович. Накрыл я в кабинете. Все готово.
— Спасибо, Михалыч. Пойдем, откроешь мне камеру нашей принцессы.
Доможирова стояла у окна камеры, терпеливо ожидая, когда откроется дверь. Чуть качнув подбородком, Стилет громко поздоровался, не переступая порога:
— Добрый вечер, Елена Александровна!
— Здравствуйте, Александр.
— Не желаете со мной отужинать?
— В таком виде? Простите, Александр, но я несколько не одета и волосы мои… Не прибраны.
— У вас нормальный вид, Елена Александровна. А ужинать мы будем здесь, в здании тюрьмы. А вы где думали ужинать?
— Ну, где-то там — Доможирова крутанула кистью в воздухе и Стилет в очередной раз поразился изящности и отточенности ее движений — на свободе.
Кошка. Хищная, опытная, матерая кошка-убийца. Стилет неприлично долго молчал, не отвечая и внимательно разглядывая собеседницу. Потом произнес, не торопясь и тщательно отслеживая реакцию:
— Это возможно, Елена Александровна, все возможно. Но это будет зависеть от того, как вы будете разговаривать со мной во время ужина. Откровенно и без недомолвок или, как вы любите, одними туманными намеками.
Доможирова мягко и завлекающе улыбнулась, в глазах мелькнули озорные бесята: