Может. Здравствуй, мой стальной мальчик! Верный «люггер», словно нашедшийся щенок, ткнулся накладными щечками мне в ладонь, указательный палец привычно лег в низ затворной рамки. А вот вес не тот. Обойма со щелчком выскользнула из рукояти. Оскопили тебя, малыш, отобрали патроны… Впрочем, иначе это было бы излишне. Одели, обули, железяку орехи колоть дали, что тебе еще, девица красная, для счастья надо? Аленький цветочек, со свинцовой тычинкой, штук с полсотни? Нет, не получится, чудище заморское категорически против.
Но разочарования сдержать не смог, лицо выдало.
— Вы плачете, товарищ Овечкина? Что-то не подошло?
— Нет, что вы! Это соринка в глаз… Так, мля, так. Как вы меня сейчас назвали?!
— По фамилии вас назвал, по вашей фамилии, товарищ Овечкина. Как в удостоверении и писано, чернилами. Синильные они, правда, я бы вот анилиновые поискал, а так придется от дождей да влаги беречь, документ. Может кусочек кожи вам оставить? Сошьете чехол, все же лучше, чем в тряпице держать? И от тельной влаги, пота то есть, не смокнет.
Я его не слышал. Вернее, слушал, но не воспринимал, этого чернявого, сутулого, высокого, с портняжным метром на шее. Так, запоминал слова, клал в память на потом. Я более важным делом занимался, удостоверение свое рассматривал. Нормальное такое удостоверение, все как надо оформлено, только вот имя и фамилия… Смущали они меня. Отчество тоже, смутительное, непривычное.
Сотрудник ОГПУ, тарам-тарам, парад-алле, прошу любить и жаловать — Овечкина Калисфения Никитична. Короче, Калли или Феня. Калли Кришна, фене в морду… Нормально так звучит, все нормально. И я спокоен, совершенно спокоен. Ну, Саша-Стилет, ну вражина! Красиво сделал, элегантно-навязчиво. Унизил, на коленно-локтевую позу непринужденно поставил и не остается ничего другого, как улыбаться. Улыбаться, стиснув зубы. Мужчина, мачо брутальное, прямоходящее, сверхшовинисткое. Гад, короче.
Таинственный незнакомец, а кто он еще, ведь и не портной и не нормальный сотрудник грозной организации, смотрел на меня влажными воловьими глазами. Чего, интересно, ждал? Ладно, поможем ему выйти из ступора:
— Я привыкла к псевдониму. К другому имени. Вам ясно?
Почему-то очень захотелось добавить «поручик». Не добавил, но в тоне, глазах, мля, в выплеске ментальной энергии, для особо привередливых, что-то этакое промелькнуло.
— Так точ… Ясно, товарищ старший сотрудник Овечкина.
Вот так, я товарищ старший сотрудник, а у меня это из внимания выпало. Огорошила меня Калисфения, как фугасом накрыло. Но тогда в строку ложится и нагрудный знак за рубку. Блестящая фитюлька первого государства рабочих и крестьян под кровожадно-лесорубским названием «За отличную рубку». Овал, позолоченная надпись, на щите овала две скрещенные посеребренные шашки, внизу белая эмаль. Стильно и красиво. Интересно, а шашка на бок мне положена? Там тоже знак за «рубку» положено прикрепить, есть такой же накладной, и он еще красивей. Пластинка там такая сложная, звездочка эмалевая красная, серп и молот на ней, две сабли, то есть шашки, сбоку. Интересно, так мне шашку дадут или кавказский бебут вручат иль вручат? Лучше всего бебут, а то шашка мне не по росту и тяжеловата будет. Воинский салют красным командирам отдавать сложно станет, рука безобразно дрогнет, в общем будет не красиво.
Тьфу, мля тыща раз! Не успел окраситься, а перекись водорода мой мозг уже отравила.
— Вы будете смотреть, как я буду переодеваться? Или все же выйдете?
— Я выйду, товарищ Овечкина. На несколько минут. Вы постарайтесь быстрее — нас ждет товарищ… хм, фотограф. Фотокарточку нужно в дело ваше.
Фотограф? Ах, да! В удостоверении нет моего фото, хотя есть печать на месте. Что-то тревожит меня в этой печати. Фото нет, печать есть. Места для фото, получается, что нет, а так-то оно в удостоверении есть, место для фото. Тысячи богов Индии и сотни пернатых команчей, что-то я мощно туплю после обеда. Ох, не к добру это…
Пока портной на службе революции ожидал за дверью, я быстро переодевался. Белье бы еще поменять, запах от него уже насыщенный идет. Не этой, боже упаси, субстанцией пахнет, а дух, долго не меняных и стиранных без мыла вещей, идет. Но баня и помывка тела грешного, очевидно, будет позже.