— Вы уже оделись, товарищ Овечкина?
А вот и наш недавно вспоминаемый прынц, Саша-Стилет, словно дух отца Гамлета появился в дверях камеры. Долго жить будет, если, гм, не укоротить ему срок пребывания во плоти, духом он лучше будет смотреться, я уверен.
— Да, я оделась, товарищ Ржавая Алебарда.
— Обижаетесь на меня, Елена Александровна? Разве моя шутка не удалась?
— Шутка?
— Да. Вот ваше настоящее удостоверение. Но фамилия в нем будет той же. Вы по-прежнему товарищ Овечкина, Елена Александровна. Я имел смелость предположить, что на фамилии Доможирова у нашего писаря дрогнет рука и возникнут ненужные мысли. Вы согласны со мной?
— Да — пробормотал я, разглядывая еще одно удостоверение — согласна. Это удостоверение тоже оформлено по всей форме, с печатью, индексом управления и моей фотографией, три на четыре. Фотографии черно-белой, совершенно неудачной. Бледная, выражение глаз непонятное, рот словно две слипшиеся нитки, скулы в красных пятнах, на фото получившихся белыми тенями. Это меня фотографировали на следующее утро после нашей беседы на складе, ясно видны еще и черные круги под глазами и кое-как причесанные немытые волосы. Но вот в самих глазах у меня есть какая-то сумасшедшинка, скулы заострены, лицо напряженно, губы, два сомкнутых воротных створа неприступного замка, ресницы — кованная решетка. Прямо вся такая недоступная, да еще в порыве страсти. Жуткий контраст. Гражданка с фото, ты врагов революции резать готова? Ну что за глупый вопрос? Я «всегда готова»! К вашим услугам товарищи, лучший резчик по теплому мясу — младший сотрудник ОГПУ Овечкина Елена Александровна. Любить не обязательно, жаловаться бесполезно.
— Сомнительная все же шутка. Не очень умно с вашей стороны, Саша — в глазах вдруг стало на мгновение темно, я коротко тряхнул головой, сбрасывая мутную пелену — все же я ожидала от вас…
Черт, почему я вижу его как в тумане? Все расплывается перед глазами. Я засыпаю… Мля, я действительно засыпаю! Ну, Саша-ублю…
— Очнется она часов через семь, может восемь. А может и всю ночь проспать. Препарат новый, действие до конца еще не изучено. Вы за это время все успеете сделать, товарищ Ляо?
— Моя все успеет, гражданин нацальник. Там одна звезда, там одна серп и там одна молот. Спина все написем, гражданин нацальник. Правильно, по-новому написем, без старорежимных ятей.
— Товарищ Ляо, тебе кривляться не надоедает? Да еще так неестественно?
— Привыцка, гражданин нацальник. А это действительно необходимо? Крайне необходимо и важно?
Невысокий и плотный, весь какой-то округлый азиат внимательно смотрел сквозь узкие щелочки черными точками глаз на Стилета.
— Что именно, товарищ Ляо?
— Знаки эти, товарищ Гольбо и надпись. Дурацкая надпись, кстати, смысл вроде есть и вроде бы и нет его. Вам не жалко портить такую прекрасную кожу? И такую красоту?
Двое мужчин внимательно уставились на обнаженное до пояса тело девушки. Нежная белизна кожи, высокие и аккуратные холмы грудей, насыщенные цветом альвеолы сосков, плавная линя животика. Ни надутых жиром «валиков» на боках, ни бледных тонких линий растяжек. Воплощенные Юность и Весна. Грубоватый лежак под ней казался настолько неуместным, что руки прямо чесались выкинуть его, а еще лучше сжечь. Волосы легли мягкой темной волной вокруг четко очерченного овала лица, придавая девушке вид беззащитной лани, ресницы трепетно, гм, трепетали в такт дыханию. Прям чистый Восток, беспомощная и эротичная до невозможности жертва в одних шароварах, а рядом грозные пустынные разбойники. Ножатые и усатые, этакие маузерные, несгибаемые борцы «вольники». За волю ведь борются.
— Это нужно, товарищ Ляо. Очень нужно для нашего дела. Революция требует, чтобы мы так поступили. Нанесли надписи. И символы нашей революции. На эту красивую кожу.
Слова Стилету давались с трудом, язык не ворочался, словно его прикололи к небу иглами Ляо, но он все говорил и говорил, каменея лицом при каждом произнесенном слове.
— Хорошо, я сделаю это, товарищ Гольба. Набью ей на плечах звезду, молот с серпом, сделаю надпись на спине. А вы не спешите, списывая плуг из знаков государственной символики?
— Нет. Это решено на самом верху. Только серп и молот. Никакого плуга или сохи.
— Что ж, раз решено, то решено. Но краску для тацу я выберу сам. И точно не вашу, хиайси.
— Не буду возражать, ведь вы мастер, а не я, товарищ Ляо. Вам и отвечать.
В сознание я приходил долго. Неуклюже ворочался, стараясь поудобней устроить изломанное за ночь от неудобной позы тело. Спину неприятно жгло, плечи дергало зудящей болью. Сделали прививку от оспы? Или это «манту»? Тогда не помыться мне в ближайшие три дня. Руки так и тянулись расчесать, расцарапать до крови, сильно беспокоящие места на теле, но я останавливался на полпути, отдергивая нетерпеливые пальцы от желтоватых бинтов на груди и плечах.