Так они развлекались по вечерам. Дни же становились Зельде все более нестерпимы. Детали человеческих болезней, интимные тайны, сообщаемые пациентами доктору в уверенности, что их никто, кроме него, не слышит, все более и более нервировали ее. Она и не подозревала, что в жизни есть столько гадостей и ужасов. Бэкерсфильд с его пороками и беззаконием был Сионом в сравнении с Содомом и Гоморрой, откуда являлись отвратительные, пораженные болезнями люди за помощью к доктору Бойльстону. Однажды какое-то особенно омерзительное сообщение перевернуло всю душу Зельды. Больше она не могла выносить это. В тот же вечер, по уходе последнего больного, она объявила доктору, что хочет уйти.
— Но, деточка, отчего же вы мне раньше не сказали? Конечно, я понимаю, что вам невмоготу сидеть под замком и слушать все эти гадости!
— Не понимаю, как вы можете выносить это, доктор?
— Но я этим кормлюсь, дорогая!
— Мне придется вернуться к дяде Кейлебу…
— Глупости! Ничего подобного вы не сделаете. Терпели же вы целых три недели — потерпите еще столько же месяцев — а потом вы будете свободны, как ветер!
— Я не в состоянии больше торчать тут даже и одного дня! Не могли бы вы отыскать для меня пансионат? Когда я еще была маленькой девочкой, я жила у миссис Хэджерти на Шотуэлль-стрит.
— Вы хотите, чтобы все тотчас заподозрили что-то неладное, увидев такую хорошенькую девушку и в вашем возрасте одну в пансионате? Чтобы толки дошли до полиции?
— Полиции?!
— Ну, да! Дядя известил полицию о вашем бегстве и обещал вознаграждение тому, кто сообщит что-нибудь о вас.
— О господи!
— Тревожиться вам нечего, мы с вами ловко их провели. Теперь придумаем выход, который бы вас устроил. Что до меня, то я буду вполне удовлетворен, если за это время вы немножко полюбите старого хрыча Бойльстона.
— Вы же знаете, доктор, как я вам благодарна за все, что вы сделали…
— Правда?
— Ну, конечно! Вы это отлично видите!
— Нет, не вижу. Вы никогда не бываете ласковы ко мне, никогда меня не поцелуете…
— Может быть, когда я снова приду в себя…
— Да, вы много пережили, бедняжка!
— И потом, доктор, вы знаете, ведь… Майкл…
Лицо доктора омрачилось.
— Не особенно хорошо с вашей стороны продолжать думать об этом юном нахале!.. — Он проговорил это чуточку резко.
Наступило натянутое молчание.
— Ну, что же, я подожду, — объявил, наконец, доктор, видимо, уже не раз размышлявший об их взаимоотношениях.
— А теперь давайте подумаем, как быть с квартирой для вас, — переменил он тон. — Конечно, вы не можете долго оставаться в этой коробке. Надо будет подыскать что-нибудь более подходящее.
В тот же день, вечером, он сообщил ей свой план.
— Еще одна ночь здесь, — он нежно погладил ее по плечу, — а завтра вы можете перебраться в свое собственное жилище.
Оказалось, что он снял для Зельды смежную с его консультацией квартирку, уже с месяц пустовавшую. В квартирке было больше приспособлений для хозяйства, чем в Бойльстоновской. И она даже соединялась дверью с этой последней.
Наутро доктор и Зельда под своей вуалью отправились закупать все, что нужно, от коврика у двери до чайной ложки. Вечером он добыл ключ и повел Зельду осматривать новое ее жилище.
— Вот тут вы можете устроить спальню, а здесь — мы будем обедать вместе, если вы пожелаете и впредь обедать со мной. — Он многозначительно улыбнулся.
Он стал рисовать в радужных красках жизнь, которую она будет вести в новой квартире, в полной безопасности от преследований дяди. Первый раз за все три недели у Зельды стало легко на душе.
— Все это будет ваше, ваш собственный угол, — говорил доктор.
— Собственный угол! — повторила она с восторгом.
Промелькнули в памяти чердак, чулан в подвале, оранжерея, местечко меж ветвей ивы… Все места, где она пыталась создать себе этот «свой угол».
— И мне можно будет завести щенка или кошку, чтобы не было скучно? — спросила она со счастливым смехом.