ГЛАВА 1. Отрубленная рука
Глафира продиралась сквозь колючие заросли дремучего леса. Непролазная чаща изодрала её ноги в кровь, не защитила даже толстая, сшитая из грубой ткани юбка, руки тоже исцарапаны, больно саднила левая щека. Она провела рукой по щеке - так и есть, на тыльной стороне ладони осталась кровавая полоса - даже щёку исцарапала в кровь. Она, в изнеможении опустилась на ярко-зелёный мох под кряжистой огромной сосной с узловатыми корнями, впивающимися в землю. Пить! Как же ей хотелось пить! Хоть бы лужа встретилась ей в чащобе, но нет, ничего не было - ни ручейка, ни родникового ключа, ни даже лужи. Уже скоро она дойдёт туда, куда шла так долго и с таким трудом. Где-то здесь рядом. Ещё немного и она будет у цели своего путешествия. Она, с трудом отковыряла лоскут мха, наполненный влагой, приложила к губам, чтобы унять жажду - не помогло, тогда она положила кусок мха в рот и стала медленно жевать, пытаясь выдавить из него несколько капель воды. Через пятнадцать минут она поднялась, подняла, валявшуюся рядом сучковатую толстую ветку сосны и, опираясь на неё, продолжила свой путь. Через полчаса она увидела старый, покосившийся от времени, дом, срубленный из брёвен. Крыша, засыпанная засохшей хвоей и шишками, брёвна затянутые мхом и лишайником. Точно дом бабы Яги, — ахнула Глафира, — так и хочется сказать: «Избушка, избушка! Повернись ко мне передом, к лесу - задом!» В отличие от избушки на курьих ножках, эта изба стояла на сваях, может быть, это были не сваи, а такие же почерневшие от старости брёвна, как и те из которых скатана изба. Два тусклых оконца не подавали признаков, что в избе кто-то живёт. Глафира забыла о жажде и об остром голоде. Спрятавшись за стволом огромной разлапистой ели, она наблюдала, что происходит в избе. Тихо, нет никакого движения, кроме громкого уханья совы - почему ей не спится днём? Глафира взглянула вверх на небо, его закрывали переплётшиеся ветвями огромные старые сосны, в лесу царил полумрак. Казалось, природа укрывала потаённое место от любопытных глаз посторонних, никому не нужных пришельцев. Поленница дров, заботливо укрытая старой, драной клеенкой, приткнулась к корявой стене избы. Несколько покосившихся ступенек перед дверью в избу. У крыльца алюминиевое ведро помятое и такое же древнее, как и сама изба. Глафира только сейчас заметила ведро, забытое кем-то у ступеней. Пить! Как же она хотела пить! Она, вышла из укрытия - невыносимая жажда погнала её к ведру, может быть, в нём есть вода. Крадущимися шагами, прячась за стволами деревьев, чтобы её не было видно из окон избушки, она подошла к ведру, заглянула, на дне плескалось немного воды мутновато-серого цвета. Глафира безумно хотела пить, но ещё не до такой степени, чтобы пить гнилую воду. Можно было бы процедить воду через несколько слоёв марли, предусмотрительно захваченную ей из дома, но это потом, когда жажда станет невыносимой. Она на несколько секунд задержалась у крыльца, потом решительно поднялась по ступенькам и громко постучала в дверь. Из-за двери кто-то громко охнул, послышались хлопанье крыльев и царапанье когтей. Глафира вздрогнула, но не отступила. Никто не открывал дверь, она постучала ещё раз намного громче и решительней. Ответа не было. Она постояла на крыльце ещё недолго, надеясь, что ей откроют. За дверью не было слышно никаких звуков. Она осмелилась: резко рванула дверь на себя и вошла - будь что будет! Запах затхлости, сырой земли, плесени и ещё чего-то неуловимого и непонятного опахнул Глафиру. Она осторожно прикрыла дверь и нерешительно остановилась на пороге, ждала, когда глаза привыкнут к полумраку. Через два маленьких оконца слабо пробивался тусклый свет. Глаза привыкли к полумраку. Она оглядела помещение: квадратная комната, середину её занимала большая печь с постеленным на ней старым ватным одеялом, служащее матрасом, ткань одеяла истёрлась от времени, образуя дыры, сквозь которые видны клочья ваты, подушка, напоминающая скомканный блин и сшитое вручную из грубых, старых лоскутов покрывало. Справа от печки деревянный стол из обструганных потемневших от времени досок, грубо сколоченный без скатерти, на нём глиняная крынка и жестяная кружка. К нему приставлена такая же сбитая из досок скамья, застеленная связанным крючком, покрывалом из грубых лоскутов ткани. Тут же стояла алюминиевая фляга, очевидно, для воды. Справа от печки задёрнута так называемая штора - большой кусок ткани, небрежно сшитый из разных кусков и обрывков ткани. Глафира вздрогнула - на неё уставились три пары глаз: на заглушке дымохода сидела сова, уставившись жёлтыми глазами на незнакомку, словно раздумывая: что ей надо здесь? Спали спокойно! Нет! Надо было прийти и нарушить идиллию! На бревенчатой стене рядом с занавеской из лоскутов висели старинные часы с кукушкой. На часах сидел ворон, неодобрительно кося попеременно, то правым, то левым глазом в сторону Глафиры, как бы подтверждая и соглашаясь с мнением совы: носят тут всяких! Свалилась как снег на голову нежданно - негаданно! Мау! — из-под стола выскочил лохматый, черный кот, завыл диким голосом, выгнул спину дугой, принимая устрашающий вид. Глафире здесь, явно, были не рады. «Брысь!» — шуганула она кота, схватилась за дверную ручку, и хотела уже выскочить из дверей, как из-за занавески послышалось кряхтение, старческий кашель, занавеска дёрнулась и оттуда с лежанки, застеленной таким же рваным, старым одеялом, как и на печке, выползла старуха: «Что орёте? — прикрикнула она на живность? — Что вам не спится, ироды? Покоя от вас нет! Что разорались?» Она замолчала, увидев незнакомку в дверях: «Вот оно что! Кого-то нелёгкая принесла!»