Отбивают жирные придурки. Грейс встает на подачу, предварительно нацепив свою счастливую кепку «Филз», истрепанную и рваную — в точности как надо. Арчи катается туда-сюда за площадкой отбивающего. Все остальные стоят в ауте. Сразу же, двумя подачами, Грейс обеспечивает два страйк-аута первому отбивающему, затем та же история повторяется и со вторым, и с третьим. Мы пасуем друг другу мяч по углам площадки: Арчи — мне, я — Гарри, Гарри — Бобби Джеймсу, Бобби Джеймс — Стивену, Стивен — обратно Грейс. После страйк-аута все должны подержаться за мяч. Игра на время становится скучной и однообразной. Пробежек больше никто не зарабатывает. Единственные результативные игроки — мы с Бобби Джеймсом, поскольку что он, что я стабильно выбиваем бинглы. У Гарри одни сплошные страйк-ауты. Грейс, Стивен и Бойль все время целят в забор, поэтому все время вылетают. У остальных тоже страйк-ауты. Солнце палит нещадно. Плюются искрами проползающие мимо Тэк-парка троллейбусы. В пятом раунде Грейс отправляет в пятую зону десятифунтовый не берущийся, чем вызывает бурные жалобы толстячков по поводу чрезмерной силы и хирургической точности ее ударов. Стивен с Бойлем треплются про вчерашнюю драку. Гарри тут же сообщает, что ему страшно и не пора ли всем дружно убраться со спортплощадки подобру-поздорову, на что Бойль советует ему лишний раз не ссать. Расти без разборок на спортплощадках тоже нельзя. Что ж поделать — в этом возрасте всем достается. Только надо этому радоваться. Детьми-то бываем всего раз в жизни.
Судя по всему, жара крепчает. Бойль утирает пот с лица, стоя на подаче.
— Черт, жарко, — говорит он. — Спорим, жениху сейчас приходится еще жарче нашего.
Его приятели дружно смеются.
— А какого хрена ты имеешь что-то против брака? — злобно спрашиваю я.
— Что я имею против брака? — переспрашивает он меня. — Спроси лучше, чего я не имею против брака. Я, конечно, все понимаю: кто-то из вас, ребята, наверняка думает, что я не женат потому, что у меня башка пустая и вдобавок еще много пью. А вот и нет. Женщины меня любят. Знаете, сколько раз за жизнь я делал предложение? Пять раз. Да, целых пять. Первый раз я предложил выйти за меня замуж одной моей школьной зазнобе по имени Даниэль, когда мне было всего семнадцать. Тогда все у нас рухнуло потому, что в один прекрасный день я рухнул с крыши, когда подрабатывал кровельщиком. Я потом целый год и имени-то своего вспомнить не мог, чего уж тут удивляться, если я напрочь забыл, кто она такая. А ее это так взбесило, что она, сука, взяла и меня бросила. Второй раз был с медсестрой, которая за мной ухаживала. Ее звали Дот. Она была толстая, уродливая и, насколько я помню, намного меня старше, но мы все равно влюбились друг в дружку. Еще бы, столько времени она кормила меня с ложечки и заново учила читать. Черт возьми, она так ангельски напевала мне алфавит. Но все закончилось вместе с курсом лечения. Дама номер три появилась в моей жизни только спустя шесть или семь месяцев, потому что все это время я еще продолжал находиться под неусыпным наблюдением врачей, а Дот, понятное дело, уже исчезла с горизонта. Вечно забываю, как ее звали. В общем, шары у нее все равно были что надо, и трахалась она, как крольчиха. Я надеюсь, ребята, вы уже достаточно взрослые, чтобы слушать такое, да?
Мы утвердительно киваем.
— В общем, весь юмор в том, что она ушла от меня к парню, который работал в зоопарке. Я до сих пор их обоих ненавижу, думаю, попадись они мне, убил бы непременно. Но, как я уже сказал, ее имя и лицо я ни в жизнь не могу вспомнить, наверное, это их до сих пор и спасает. По крайней мере, пока я не опознаю ее по сиськам. Потому что мне хоть целый грузовик сисек навали — я и там их запросто отыщу. Как бы то ни было, хер с ними, с этими ее классными сиськами. Невесту номер четыре я помню очень смутно, потому что в то время жил в Вегасе и все три года пил не просыхая. По-моему, она была родом из Техаса и ходила в блестючих сапогах и широких платьях. Кажется, у меня на заднице есть татуировка с ее именем, но только вот делать мне больше нечего, кроме как самому смотреть или просить посмотреть кого-нибудь еще. Все равно она для меня давно уже ничего не значит.