Дождь принимается барабанить чаще, но не громче. Все прощает и смывает. Уплывают первые поцелуи и драки на спортплощадке. Я пододвигаюсь к окну и смотрю на улицу Святого Патрика с ее домами. В домах бродят люди. Свет в окнах то зажигается, то гаснет в такт плавным струнным переборам пластинки. Я даю глазам расфокусироваться, и все движения улицы сразу становятся синхронными, как движения женоподобных пловцов-олимпийцев. Через равные интервалы, то слева, то справа, из дома под дождь выбегает мамашка в бигудях и купальном халатике и волочет с газона или с тротуара под навес на веранду детский трехколесный велосипед. В конце квартала отцы семейств, пошатываясь и неумело ныряя в лужи «Будвайзера» глубиной в десять футов, с «джефф-хэтами» вместо пловцовских шапочек на голове, в порядке строгой очередности вываливаются из парадной двери бара «У Пола Донохью».
Я чувствую любовь к ним, к ним ко всем, и придвигаюсь еще ближе к окну, ближе к ним, к настоящим святым с улицы Святого Патрика. Упираюсь лбом в стекло. Бусинки дождя мигают, словно звезды на крышах двухцветных машин. Потоки дождя несутся вдоль бордюров и стекают в люки, смывая с тротуара гнутые крышки, разбитые бутылки и сердца. Внутри домов люди молятся на фотографии Папы Римского, в отчаянии заламывают руки и корчатся на синтетической обивке диванов. Они молятся об отпущении грехов, о том, чтобы «Филлиз» стали чемпионом мира, о спасении в форме денег, которые могли бы избавить их от жизни на этой улице, в этом районе, в этих домах, трепещущих, как сердце, и тонущих, как камни. Страх и разочарование плывут повсюду и захлестывают почти все, что есть хорошего, но не до конца. Ринго шепчет Спокойной ночи всем и везде. Я сползаю глубже в кресло. Я сплю и готов грезить, как всегда.
Первое, что я слышу, — это как кто-то внизу с силой хлопает дверью, затем — звук иглы, скребущей по пластинке, которую я так и не выключил: в горле ощущение примерно такое же. Болит шея. Дождь кончился. На улице Святого Патрика тихо и ни души. Уличные фонари светят своими нимбами. Внизу приглушенные голоса. Я выключаю стереофонию и на цыпочках крадусь к лестнице.
— Так, значит, ты у нас разнимал драку и заработал по голове? Вообще, я слыхал, что люди, возвращающиеся домой с разбитой башкой, обычно участвуют в драках, а не разнимают дерущихся, — слышу я голос Фрэнсиса Младшего.
— Может, он правду говорит, Фрэн, откуда ты знаешь? — говорит Сесилия.
— Дрались с фиштаунскими. Биты, ножи, стволы, толпа отморозков, — говорит Стивен заплетающимся языком.
— Фиштаун? Биты? Стволы? Фрэн, ты понимаешь, о чем он?
Меня пугает то, что Стивен упомянул о ножах и стволах. Я ничего такого не видел.
— Конечно нет, — говорит Фрэнсис Младший. — От такой пьяни разве услышишь чего путного?
— Фрэн, только, бля, по новой начинать не надо, — сварливо бормочет Сесилия. Они с Фрэнсисом, как всегда, начинают закипать в параллельном режиме.
— Ничего я не начинаю. Просто ему в этом доме наплевать на всех, кроме себя любимого.
— Неправда, — говорит Стивен.
— Заткнись, — говорит Фрэнсис Младший. — Еще слово — и ты у меня схлопочешь по морде.
— Хорош из себя крутого строить, — спокойно и без злости отвечает ему Стивен.
— Фрэн, лучше притормози, а то вы сейчас снова начнете друг друга мордовать, — предупреждает Сесилия.
— Никто не смеет меня мордовать. Это мой дом. Я сам здесь кого хочешь измордую.
— Пап, что за бред ты несешь, — говорит Стивен, постепенно тоже закипая.
— Стивен, прекрати, — умоляет Сесилия. — Идите-ка, оба, спать.
— Я пойду спать тогда, когда захочу, — орет Фрэнсис Младший. — А завтра с утра, как обычно, встану и пойду на работу. А ты, верно, о таком слове и не слышал, да, Стивен?
— У меня тоже есть работа, — говорит Стивен.
— А сегодня вечером ты там был? — орет на него Фрэнсис Младший.
— Что? — переспрашивает Стивен, стараясь изобразить удивление.
— Ты все слышал. Я спрашиваю: ты ходил на работу сегодня вечером или нет?
— Ты сам видел, что да.
— Я видел, что ты вышел из дома в рабочей одежде. А сейчас я вижу, что на тебе ее нет. Где рабочая одежда?
— На работе оставил.
— Врешь. Ты не ходил на работу. Я звонил туда. Сказали, что ты отпросился по болезни.
— Ма, скажи ему, чтобы не тыкал пальцем мне в лицо, — уже в бешенстве говорит Стивен.
— Фрэнсис Тухи, ну-ка отошел на хрен от сына подальше. Разборок мне здесь не нужно.
— Я у себя в доме и буду стоять, где хочу, — орет он.
— Ма, скажи ему, чтобы не тыкал пальцем мне в лицо, — повторяет Стивен.