Услышал скрип двери наверху.
Легкие приглушенные шаги, желавшие остаться незамеченными. Я не шевелясь лежал, глядя на огонь, которого не было, на дом, который не был моим.
Он вошел молча, как обычно приходит страх, и сел на противоположный диван. Наши взгляды не могли найти друг друга: мой затерялся среди пепла, его – в моих глазах.
Он подошел к камину и, встав на колени, повернувшись спиной к врагу, вонзившему ему взгляд в спину, попытался разжечь огонь. Тот загорелся, мигом оживив темноту дома. Тишина. Вдруг он повернулся. И после стольких лет сухих приветствий в лифте, разговоров продолжительностью не более пяти минут, после стольких лет работы в одной компании, где мы научились скрывать прошлое, где мы забыли, что давным-давно были неразлучны, где старались не вспоминать былые времена из страха стать отвергнутыми… после всего этого наши глаза снова встретились в ту ночь.
Я не помню, кто первым отвел взгляд.
Он снова сел на диван, тихонько.
Я снова посмотрел на огонь, тихонько.
Снова пошел дождь, тихонько.
В течение нескольких минут мы позволили дождю вести разговор за нас. Разговор, который никак не начинался, который, возможно, не должен был начаться. Наши взгляды были настолько же далеки друг от друга, насколько были близки наши тела.
Я хотел бы возненавидеть его в тот момент, но не смог. Всю ярость, все страдания я оставил там. Я похоронил это все там, между дождем и холодом. Я хотел ненавидеть его, но не мог.
Я подумал о Реби и вспомнил крик перед дверью, раздавшийся, как только она открылась, как только я потерял сознание. Реби была там.
Я хотел бы возненавидеть и ее тоже, но не мог, потому что ее я мог только любить. И это было хуже всего. Я позволил себе снова полюбить ее там, рядом с ним. Все было бы намного проще, если бы ненависть стиснула мои зубы, сжала бы кулаки, сощурила бы мои глаза, если бы я вдруг набросился на него. Но вместо этого я испытывал любовь настолько сильную, насколько не мог себе позволить.
Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Три часа утра.
Хосе Антонио заговорил.
Он искал подходящий момент, подходящую реплику: одно движение, один взгляд, хотя бы кашель для начала… хоть что-то, что помогло бы ему решиться заговорить. Начать разговор с нуля не так-то просто. Он ждал чего-то и вслед за кукушкой решил сделать первый шаг.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил он вкрадчиво. Всего один вопрос под покровом ночи. Реальный вопрос… а может, просто шепот моего сознания. «Как ты себя чувствуешь?»
Я медленно повернул голову в его сторону.
Мы посмотрели друг на друга и наконец-то друг друга увидели.
Но ненависти больше не было, как не было и злобы, и я уже не мог наброситься на него, не мог причинить ему вреда, я просто хотел знать.
– Реби здесь? – и не больше.
– Реби? Здесь? – в его глазах мелькнуло удивление.
Я знал, что он не лгал. Было время, когда мы слишком хорошо знали друг друга. И если есть что-то, что не меняется с годами, так это взгляды: они стареют, но остаются прежними. Я сразу понял, что Реби там не было, но не хотел в это верить.
Мы оба снова замолчали, возможно, в ожидании кукушки.
– Почему Реби должна быть здесь? – спросил он с тем же удивлением в глазах. Нет, он не врал.
Мы снова замолчали.
– Мы тебя искали, ты нас всех очень напугал. Реби сильно переживала…
Я был не в состоянии понять то, что он мне говорил. Фразы имели структуру, но были лишены для меня всякого смысла.
Я молчал.
– Что с тобой случилось? – настаивал он.
И там, в тишине, в сырости, холодности и в то же время близости ночи, два человека пытались добраться до одной правды совершенно разными путями.
– Хосе Ант… Тони… – снова обратился я к нему, как в детстве, – ты помнишь, когда мы были детьми, – «когда мы были друзьями», хотел добавить я, – на тебя рухнул кирпичный дом?..
Мы посмотрели друг на друга, оба прослезившись и сжав кулаки. Теми же глазами, которыми смотрели друг на друга августовским днем, когда, едва успев обняться, узнали, что расстаемся навсегда.
– Да, – вздохнул он, – ты же знаешь, что я никогда не смогу об этом забыть… – ответил он, не отрывая взгляда от земли.
– Просто… на меня тоже… рухнула вся моя жизнь, – ответил я.
Тишина.
Мне хотелось остаться наедине, заплакать в уединении, хотелось молча сжать кулаки… Я свернулся калачиком на диване, уткнулся лицом в руки и спрятался от всего мира.
Тони знал, что должен мне помочь, знал, что ему нужно встать и уйти, просто уйти оттуда.
Я спрятался на диване, который до сих пор напоминал мне семейные вечера.