У меня не осталось ни злобы, ни ненависти, ни желания мстить, ни страха, ни холода, ни тепла. У меня остался лишь мой обрушившийся мир – тот, который я создал сам, – части которого больше не подходили друг другу. Мир, который полностью развалился.
Лежа на том диване, я понял очень многое той ночью…
Я понял, что разум может придумывать истории, которые будут выглядеть правдоподобными только для тебя. Что ревность способна разрушить любую правду и возвести любую ложь в истину. Что в сложные времена мы редко взываем к разуму, к взаимному диалогу, к откровенности, вместо этого мы прибегаем к подозрениям, недоверию, к навязыванию собственного мнения. Я узнал, насколько сильной бывает ненависть, когда в душу закрадываются сомнения, насколько жестоким бывает недоверие, когда любовь уже озаряет жизнь, как прежде, насколько спутанными становятся мысли, когда все вокруг разваливается, как карточный домик…
Мир снаружи продолжали заливать слезы дождя. Мир внутри тоже.
Я проснулся в том же положении: побежденным.
От огня остался только пепел.
На улице продолжал идти дождь, и темное небо не внушало больших надежд.
Поначалу мне показалось, что я проснулся в очередном горном домике для отдыха, в очередной чужой постели.
«Это был всего лишь сон», – подумал я.
Одеяло, покрывавшее мое тело, вернуло меня в реальность.
Внутри все упало, когда я услышал женский голос. Смущенный голос, теряющийся в разговоре между ней и Тони.
Я резко вскочил с постели, швырнув одеяло на пол, готовый бежать хоть босиком. Голоса продолжали диалог почти беззвучно, с притворством, которое меня злило. Они: он и она.
Взгляд Тони никогда не обманывал меня: я всегда мог разглядеть в нем правду или ложь… но, с другой стороны, он всегда хотел заполучить Реби. В юности мы боролись за нее, научились быть достойными соперниками, оставляя в стороне все ради одной женщины. Как знать, может, он научился скрывать правду в своих глазах.
Тонкий лучик света выглядывал из кухни, где в детстве мы провели так много счастливых моментов с семейством Абатов: готовили закуски, чтобы отдохнуть вдали от дома, обедали после утомительного дня, помогали его матери с десертами, которые потом никогда не попадали на стол в целости и сохранности…
Я тихонько подкрался, остановившись возле двери. Медленно наклонил голову, чтобы подсмотреть, что скрывается за этой дверью со столь вытянутой замочной скважиной: на круглом столе, знакомом мне с самого детства, стоял готовый завтрак.
Я наклонился еще немного, но смог различить только его жестикулирующие руки, летающие в воздухе в перерывах между едой. Я подался вперед, еще немного, и еще немного, и, вдруг потеряв равновесие, упал.
Лежа на полу – половина туловища на кухне – я увидел, как Тони спешно поднимается ко мне. Разбился стакан, упала какая-то крышка, вскрикнула какая-то женщина. Она? Руки Тони снова помогали мне встать. Пока я поднимался, я вдруг заметил, как другие руки, более слабые, более мягкие, более хрупкие – те самые, что помогли встать прошлой ночью – снова протянулись ко мне. Маленькие нежные женственные руки… но не руки Реби. Я понял это, даже не глядя на нее. Я понял это, потому что руки Реби я знал наизусть с тех самых времен, когда не переставал брать их в свои, защищать, ловить, гладить своими пальцами, когда мы любили друг друга, когда мы занимались любовью и наши руки были так же близки, как и наши губы.
Меня усадили на стул.
Они сели напротив меня.
Я сидел, глядя на пустой стакан. Снова услышал, как эти маленькие руки берут кувшин, поднимают его в воздух, выливают из него жидкость, устремляющуюся водопадом вниз, чтобы наполнить мой стакан водой. Потом другая рука, такая же, и еще один кувшин уже с другой жидкостью, заполняющей пустую чашку, – кофе.
Мы ели в тишине, изредка прерываемой характерными звуками любого завтрака в доме – но не в семье, что не одно и то же – намазывание масла на тост, перемешивание молока, пережевывание каждого кусочка, засыпание сахара в кофе… только две ложечки.
Тишина с моей стороны, перешептывание – с другой. Маленькие слова, короткие и нежные. Я заметил прикосновение их рук, подъем их тел из-за стола, отдаление их шагов, слияние их губ, а затем уход кого-то, кто не был Реби.
– Увидимся, – прошептала она, исчезая. И мы остались вдвоем.
Время шло не торопясь.
Когда тишина стала невыносимой, Тони заговорил. Своими словами он ответил на все мои вопросы.
– Просто… я очень сожалею обо всем, что произошло, правда, прости меня, – прошептал он.