Никого у Дэраша нет. Его отец давно упал на финише скаковой дорожки с разорванными легкими. Его мать осталась там, в степи, откуда его везли долго-долго в закрытом со всех сторон, как коробка, вонючем душном фургоне. Те, с которыми он сумел понюхаться или обменяться дружескими взглядами, мертвы или умирают. Долго живут только люди.
Для того, чтобы у них было больше времени мучить Дэраша. За что?
Шоссе, между тем, незаметно осталось далеко позади. Дэраш слышал, как вдалеке проносятся машины. Перед ним вдруг встала лесная стена. Не настоящий лес. Лесопарк. Это хорошо, в лесопарке он уже был, тут не водятся волки. Здесь Дэраш будет в большей безопасности, чем в поле. Его скроют деревья.
Дэраш вошел в темноту, пахнущую корой, мохом и грибной сыростью, обнюхал лесную подстилку, выбирая местечко поровнее и помягче, и лег, подвернув под себя колени. Он так давно не мог позволить себе лечь, он так давно отдыхал в полудреме, стоя, привязанный, что сразу почувствовал себя легче. Чуткость и осторожность, воспитанные в табуне, позабылись от старой непроходящей усталости – спустя несколько минут Дэраш уже дремал. Ему снилась высокая мокрая трава, поле, широкое, как степь, открытый чистый горизонт, и бег-полет, когда копыта почти не касаются земли, а тело сильное и легкое, как порыв осеннего ветра…
Волк
Утром в районном офисе Лиги при ветеринарной клинике было почти пустынно. Редкие посетители изучали расписание приемных часов врачей-специалистов и плакаты-агитки. Холл был гулок, как пещера. Хольвин подошел к стеклянной кабинке секретаря.
– Доброе утро, господин Хольвин, – сказала Чита.
– Привет, дорогая, – кивнул Хольвин, улыбаясь. – Как поживаешь?
Чита смутилась, застенчиво улыбнулась и опустила ресницы, рассматривая свои темные, длинные, очень красивые пальцы. Редкий двоесущный справился бы с такой непростой работой, какую требует должность секретаря ветеринарной клиники Лиги, но это очаровательное существо было от природы наделено вниманием, дружелюбием и чувством ответственности, а потому справлялось играючи. Ей нравилось рассуждать и быть по-человечески вежливой. Посетители, лишенные чутья Хозяев, даже не узнавали в этой подчеркнуто любезной, неторопливой, полноватой и очень милой мулатке с рыжеватыми волосами и в алом жакете двоесущного орангутанга. Только наметанный глаз отметил бы под тщательным камуфляжем обаятельную пластику человекообразной обезьяны, а в неторопливости узнал бы особенности мышления крупного примата этой породы.
Двоесущные-человекообразные изображают людей лучше всех. Чита, привезенная в северный город контрабандой и хлебнувшая немало лиха, найдя, наконец, уютную пристань в приюте Лиги, из чистого любопытства и природной общительности за два года освоила компьютерное делопроизводство и человеческий этикет. Она даже научилась выбирать себе одежду в магазине и красить ногти ярким лаком, а губы – помадой. К сожалению, отлично освоив использование денег, Чита злоупотребляла сладостями – за последнее время она заметно пополнела. На отвороте ее жакета сияла большая стразовая брошь.
– Замечательно выглядишь, – сказал Хольвин, погладив обезьяну по руке. – У тебя новая брошка? Очень красиво.
– Новая. Спасибо, господин Хольвин, – Чита заглянула в монитор, проверяя электронный ежедневник, и не торопясь, перечислила: – Вас хотел видеть господин Бруно. А еще вас ожидает господин полковник Гобс. В кабинете номер сто четырнадцать.
– Погоди, дорогая… Полковник Гобс? Я такого не знаю. Жандармский полковник? Или – СБ?
– Нет, господин Хольвин, – Чита всмотрелась в запись. – Он сказал – полковник Особого Отдела, с полномочиями Министерства Обороны, – и подняв от монитора на лицо Хольвина темные, чуть-чуть раскосые очи, добавила: – Военный полковник. В одежде такого цвета, как гнилая вода, а на одежде – блестящие штучки. А вот тут – орден. Крылья Победы.
Хольвин вздохнул, втягивая в себя невольное раздражение.
– Это плохо? – сочувственно спросила Чита. – Плохо, что он пришел, да?