В любом учебнике написано, что способность убивать себе подобных ради удовольствия – есть первый признак мертвяка, как и наслаждение смертью вообще. Именно исходя из этого, государство создало СБ, а Тео служит в СБ.
Ведь не может же живой человек… здесь какая-то явная ошибка.
Когда позвонил Хольвин, у Тео только усилилось явственное ощущение, что вокруг происходит нечто необычное и отвратительное. На совещание перед началом патрулирования он пошел в совершенно расстроенных чувствах.
А после обычных инструкций и плана на день полковник Огюстер неожиданно сказал:
– Еще предупреждаю всех ликвидаторов: удвойте бдительность и будьте предельно внимательны. Не поддавайтесь на провокации.
– Что, возможны провокации? – спросил Норм. У него имелся некоторый опыт на сей счет.
– Все возможно, – Огюстер вздохнул. Тео подумал, что полковник изрядно сдал за последнее время, он казался совсем старым в свои пятьдесят с хвостиком. – Не забывайте, что криминал, не связанный с дохлятиной – не наше дело. Во всех сомнительных случаях вызывайте жандармов. А то будет, как с тем нацистом…
Нацист вместе со своими дружками-единомышленниками, изрядно накачавшись спиртным, сперва лупил парнишку-эмигранта южных кровей, а потом вытащил нож. Ликвидатор, оказавшийся на месте быстрее жандармов, выстрелил в воздух и спустил пса. Потом было самое, что ни на есть, нервотрепательное и муторное служебное расследование, а газетчики орали в голос о том, как инквизиторы травят собаками живых людей. По непонятной причине нацист, попавший в больницу с прокушенным запястьем, оказался в глазах общественности более драматической фигурой, чем юный южанин, отделавшийся сотрясением мозга и чудом не порезанный на ленточки.
Ликвидаторы мрачно разошлись. Никто из них и не ждал, что его назовут героем, если случайный горожанин будет спасен без надлежащих прав у спасателей. Судя по выражениям лиц, мысли их одолевали самые мизантропические.
Гарик, дожидавшийся в комнате дежурных, вскочил, виляя хвостом, но Тео остановил его:
– Сегодня со мной Рамон поедет. Отдыхай, – почему-то страшно стало брать сегодня щенка.
Гарик перекинулся, обиженно сказал:
– Ах, я же совсем не устал… Поедем нюхать, а? Хозяин, поедем, а?
– Мы с тобой вечером погуляем, – сказал Тео.
Гарик опечалился, снова перекинулся и лег, свернувшись на вытертом диване пестрым колечком. Из коридора Тео окликнул Феликс:
– Господин капитан, мы готовы! – он улыбался во весь рот, у его ноги сидел наконец вернувшийся в строй бесценный Рамон, черный и блестящий, и тоже ухмылялся во всю пасть, показывая сахарные клыки. – «Ради жизни и счастья живых – снова в бой!», – процитировал Феликс с веселым пафосом.
Но Тео настолько томили дурные предчувствия, что даже энтузиазм команды его не развеял и не обрадовал. Он только погладил Рамона, потрепал по шее подошедшего Сапфира и протянул им по кусочку печенья.
– Поехали, ребята.
В машине Рональд с хмурым видом слушал радио. Его физиономия – глубоко посаженные глаза, густые брови, сросшиеся на переносице, и каменные скулы – с трудом выражала оптимизм, даже когда владелец физиономии был оптимистически настроен. В дурном расположении духа Рональд казался воплощением угрюмости.
– Гей-парад разрешили, – сообщил он и переключил приемник на служебную волну. – Идиоты.
Феликс фыркнул, Тео невольно улыбнулся:
– Тебе-то какая печаль?
– Двадцать четвертого числа. В наше дежурство.
– Среди этих самых мало мертвяков, – сказал Феликс, усаживаясь за руль. – У дохлятины интересы другие. Непарадные.
– Да пойми, на улицу толпа подонков вылезет. Нацисты, экстремисты, Друзья Жизни, всякая шелупонь. Там немного, сям немного, а вместе получится достаточно, вот увидите. Никакой уважающий себя жмур такое увеселение не пропустит, помяните мое слово…
– Жандармы будут дежурить, – сказал Тео. – Не наше горе все эти стычки.
– Ха-ха! Надейся…
А день выдался свежий и солнечный, хрустальный день, голубой с золотом, неожиданный после недели дождей и пасмура. В ярком холодном свете стало очень заметно, что листва еще не побурела, что клены еще багровы, а березы еще желты всеми мыслимыми оттенками, от цвета свежего меда до канареечного и лимонного. Только рябины уже облетели, и гроздья созревших ягод на голых ветвях почему-то показались Тео сгустками запекшейся крови; он с отвращением отмахнулся от неприятной ассоциации.