Уже по дороге я понял, что поступил глупо, и лучше было сделать несколько ходок. Со всеми бутылками я либо тащусь внутрь, и они остаются под ненадежным приглядом хозяев трубы, пока я выбегаю подышать после разливания каждой одной-двух. Либо я их заношу по паре с улицы, и дышу в каждую ходку. Но тогда сани точно кто-нибудь утащит, к гадалке не ходи.
Поразмыслив, я принял волевое решение вылить все за один заход. Буду дышать редко и неглубоко, с задержками. Должно обойтись без критических последствий. Интересно, как сильно надышался Селим? Неужели не знал, что озон ядовит? Или не узнал запах? Или просто растерялся? А жив ли он?
Вопросы, вопросы…
Если бы я тогда знал, что это просто реакция на газ! Но сделанного не воротишь. Турок ушел в горы, а я смотрел ему вслед и ничего не делал.
Впереди замаячил вход в трубу. Инопланетяне, по уже сложившейся у них традиции, наблюдали за моими действиями и ни черта не предпринимали. Скоро пожалеют об этом. Если умеют жалеть.
Я потащил сани внутрь. Было тяжело, полозья отвратительно скрежетали по бетонному полу.
Дровяные завалы за время моего отсутствия обросли по периметру все теми же серебристыми загородками. Я рванул и отбросил одну из них, ближайшие с мелодичным звяканьем попадали, утянутые веревочкой.
Волнение не способствовало сохранению кислорода, и мне пришлось осторожно вдохнуть. Запах грозы приятно освежил, на подсохшие ветки полилась первая бутылка розжига. Куда медленнее, чем хотелось бы.
К окончанию восьмой у меня уже вовсю слезились глаза, першило горло, начинал ныть затылок. После одиннадцатой я понял, что все, швах, пора уходить. Сегодня не подожгу. Лучше сделаю это в следующий раз, вылив на них все оставшееся. А дрова пусть пока пропитываются сегодняшней порцией.
Ухватив с саней матерчатую сумку с длинной ручкой, в которой мотылялись оставшиеся бутылки, я метнулся к выходу. На улице было пасмурно, холодный воздух обжигал воспаленное горло и глаза. Я опустил щиток комбеза, но намного лучше не стало.
Голову слегка вело, как после пьянки. Мысли не шли. Я сосредоточился на двух вещах – дойти до ближайшего жилища и не выпустить из рук заветную сумку.
Дорогу к домам я почти не запомнил. От свежего воздуха лучше не стало. Убийственно хотелось в тепло. Воспоминания о горячей ванне, оставшейся в невообразимо далеком реальном мире, доставляли почти физическую боль.
Доковыляв до ближайшего строения, я наугад вломился в одну из квартир. Обстановка была бабушковой: ковры (на стене тоже!), вязаные салфеточки, тяжелые стулья. Разламывать их и сооружать очередной ванный костер не было сил. Трясясь от озноба, я прямо в комбезе забрался в кровать, натянул поверх покрывало, хотя это и было бессмысленно. Не помню, когда и как я забылся сном. Открыл глаза в кромешной тьме. Тут, на окраине, фонарей почти не было, и окнам данного строения не повезло урвать уличного света.
Горло болело адски, разбирал кашель. Все тело было покрыто холодной испариной. Меж тем, вполне естественная потребность организма не позволяла остаться в постели. Кое как, на ощупь, я добрался до входной двери и вышел на площадку. В расстегнутый комбез сразу же забрался холодный воздух, и я снова начал трястись.
Пробравшись обратно в квартиру, зажег спичку, нашел ванную. Побродил по комнатам таким же образом. Малодушное желание забраться в постель и сделать вид, что все-все-все, приключившееся со мной в этом дрянном белом мире – страшный сон, боролось с не менее жгучей жаждой похлебать чего-то горячего.
Попытка сломать один из внушительных стульев ни к чему не привела. В былые годы за такой гарнитур можно было выручить неплохие деньги. Это вам не икеевская сборка.
В отчаянии я стал сгребать с полок книги. Их было много. Какие-то рвались, падали на пол. Я не замечал, охапками перетаскивая их в маленькую сидячую ванну. Ушибаясь впотьмах об углы и стены. Матерясь про себя и гадая, за что мне досталась такая участь.
Недолго поколебавшись, плеснул на сокровища мировой литературы жидкости для розжига. Сейчас я просто хочу жить, а не экономить ресурсы. В ванну полетела спичка, и взметнувшийся огонь иронично высветил обложку «451 градус по Фаренгейту».
На кухне я нашел сплошь металлическую кастрюльку, сбегал наружу и нагреб в нее снега с улицы, поставил греться. Книги горели неохотно, приходилось вырывать и комкать страницы, чтобы они занимались ярким пламенем. Комната наполнилась дымом, а в воде до сих пор плавали ледышки. Вентиляция здесь ни к черту. Там, где жили мы с Селимом, все почти моментально вытягивало.