Эти шаги я слышал и потом, когда ходил по соборной площади – небольшой, выложенной каменными плитами. Кто-то оттуда, из средних веков, продолжал вышагивать в ногу со мною. Пропал он лишь тогда, когда я ступил на тротуар и пошел по асфальту.
Я очутился в оживленном людском потоке, вокруг меня переговаривались, ели конфеты, смеялись, фотографировали друг друга. И только рядом со мной никого не было. Мне сделалось одиноко и тоскливо. Обида на Таню и Витальку, которая нее это время где-то жила во мне, зацепившись коготками за какую-то струнку, вдруг заворочалась, заскрипела и снова переполнила меня.
«Значит, вы хотели погулять сегодня без меня? Подумали, что я вам помешаю?…»
А может, они просто решили, что меня не отпустит тетка? Нет-нет, тогда бы они не сбежали.
Шел я уже без всякой цели. Людской поток куда-то двигался и нес меня.
Так я оказался в Александровском саду. Вначале я шел по аллее. Потом остановился посмотреть, как маленькая девочка выпустила на подстриженную траву черепаху. Черепаха была чуть побольше моего кулака. Она беспомощно тыкалась в травинки и неловко передвигала лапами-коротышками.
– Ешь, Чита, ешь, – сказала девочка.
Что она, смеется, что ли? Такую неуклюжесть называть Читой!
Но черепаха не ела. Она продолжала тыкаться своей змеиной головкой, словно слепая.
– Ей бы молока, – сказал я.
Девочка строго взглянула на меня.
– Нет, ей нужна трава, – проговорила она, – в ней витамины.
А мне все почему-то казалось, что черепаха обрадовалась бы молоку. И я сказал:
– Купили бы витаминов в аптеке и насыпали бы в молоко.
– Нет, – уверенно сказала девочка, – ей нужна трава. Ешь, Чита, ешь.
Я не стал спорить и пошел дальше.
Безрадостное существо черепаха, думал я, и зачем их только заводят? Спит лишь себе в ящике да переваривает месяцами пищу. Нет, я бы завел собаку, если б мама разрешила. Только не такого недоростка тойтерьерчика, что бежал, семеня тоненькими лапками, мне навстречу, а большую, сильную и смелую – одним словом, настоящую собаку.
На скамейке сидело несколько парней и девушек. Они громко твердили какие-то иностранные слова, заглядывая иногда в книгу, и смеялись. Слова были звучные, похожие одно на другое и оканчивались чаще всего на «ус» и на «ум».
– Латынь? – удивленно проговорил, остановившись возле этой компании, старик в выгоревшей соломенной шляпе. – Ну да, – ответил он сам себе, – учите второе склонение.
– А вы знаете?! – воскликнула одна из студенток.
– Когда-то учил.
– Ой, помогли бы нам, – попросила другая.
– Самое главное, перевести две страницы, – сказал парень, который держал книгу. – Не лишайте себя такого удовольствия.
– Я, милые мои, уже все забыл. – Старик виновато улыбнулся. – И вам очень нужна латынь?
– Очень! – закричали все хором.
– Для чего же, позвольте спросить?
– Чтобы зачет поставили.
– Ну, не буду вам мешать. – Старик приподнял шляпу. – Желаю успеха.
Я тоже зашагал, только в другую сторону.
И опять стало тоскливо. Опять я один. Пока я стоял возле студентов, мне передавалась их веселость, и я был рад, что повстречался с ними. Но ушел старик в соломенной шляпе, и они снова взялись за свою латынь. А что оставалось делать мне? Не стоять же столбом. Вот я и зашагал.
Позади зазвучала музыка, потом раздалось посвистывание, и, наконец, треск, словно в фанерный ящик сыпали горох или орехи. Я оглянулся. Невысокий полный мужчина в оранжевой тенниске настраивал транзистор. «Помидор», – подумал я про толстяка. А он, поймав какую-то станцию, успокоился. Теперь я двигался под звуки оркестра. Совсем здорово! «Была бы рядом Таня, – мелькнуло у меня в голове, – и мы бы шли с ней по этой праздничной аллее…» Почему праздничной? Ну, наверное, потому, что музыка и много людей. Я люблю, когда музыка и много людей.
И в это время из транзистора донеслось:
Сладкий, мягкий голос еще долго что-то там выводил, а у меня настроение испортилось. II зачем «помидор» включил свой транзистор?
Я шел, шел и вдруг почувствовал, что очень устал.
Скамеек кругом было много. Вытянувшись вдоль ал леи в длинный ряд, они напоминали гигантскую тысяченожку.
Мне уже не хотелось шума и чужих разговоров, и поэтому я направился к той скамейке, где сидел всего один человек – девушка с книгой. «Наверное, тоже сдает зачеты, – подумал я, усевшись, и отвернулся. – Только бы не зубрила вслух».