— Ты что, решила, что можешь вести себя как неблагодарная? Думаешь, я зря забочусь о тебе?
Я молчала. Горло сжалось. Хотелось плакать, но я знала: слезы только разозлят его.
— Никогда ты замуж не выйдешь, если будешь превращаться в это, — он махнул рукой, как будто отмахивался от пыли. — Кому будешь нужна? Собираешь в клубе развлекать мужчин?
Я покачала головой, сдерживая слезы. Он замолчал на миг, потом взглянул на еду в моих руках.
— Сегодня — только вода. — сказал он. Голос был спокойным. Хуже, чем крик. — Ни крошки.
Я кивнула. Медленно, покорно. Как дрессированное животное.
— Поняла, — прошептала я.
Когда отец выше и дверь за ним закрылась, я все еще стояла на месте. Йогурт и яблоко были у меня в руках — тяжелые, как камни.
Я подошла к холодильнику и поставила их на место. Без истерики. Без слез. Это тоже — часть контроля.
Сьюзан тоже покинула кухню, и я осталась на кухне одна. Я встала у мойки, смотрела на грязную посуду после Сьюзан и отца, и чувствовала, как внутри начинает скручиваться голод. Он был не острым, а вязким, как плотная веревка, затягивающая вокруг желудка.
Контроль. Дисциплина.
Помыв посуду, я пошла в свою комнату, переоделась в серый спортивный костюм — удобную, незаметную. Завязала волосы в низкий пучок и начала с уборки. Каждое движение было ритуалом: вытерла пыль, вымыла полы. Я продолжала это делать по кругу. Скребла, терла, складывала. Не потому, что было грязно, а потому что нужно было занять руки. Не думать о голоде. Не слышать голос отца, звучащий эхом в голове.
К полудню я села за ноутбук. Надо выполнить работы.
Я училась. Университет — мой свежий воздух.
Отец еле-еле разрешил мне туда поступить — после месяцев уговоров, слез, обещаний. Он был уверен, что в университете девушки портятся, становятся доступными. Он говорил это с таким презрением. Только мне удалось его уговорить. С охраной я посещала занятия, но большую часть времени мои занятия были удаленные.
Я открыла задания. Писала механически, но точно. Голова гудела. Пальцы дрожали, когда я печатала. Голод уже стучал в виски, как молотком.
Через какое-то время я не выдержала и вышла в сад.
Туда, где все еще жило мамино спокойствие.
Сад был ее последним убежищем, пока она не умерла. Я старалась ухаживать и сохранить это место, как память о человеке, который был добрым. Единственным.
Я прошла по гравийной дорожке, среди кустов, которые обрезала сама еще весной. На скамейке у пруда все было, как она оставила: мозаичный столик, скамья с пледом. Вода в пруду была темная, тихая.
Я села, обхватив колени, чтобы не дрожать. Сад пах сладко: розой, землей, чем-то почти забытым. Я закрыла глаза, наслаждаясь тишиной.
Только здесь я могла не быть идеальной дочерью. Только здесь я могла молчать, и это было безопасно.
Я сидела так долго, что ноги затекли. Голод не ушел, но отступил в тень. Я его туда загнала. Как волка, которого не кормишь — только держишь на цепи.
Я просидела в саду почти до заката, пока не услышала шаги за спиной. Они были тяжелые, ритмичные — не как у отца, но все равно заставили меня напрячься. Я обернулась. Передом мной стоял один из охранников отца — высокий, с лицом, которое никогда не показывало эмоций. Лицо, каким должно быть лицо палача.
— Мисс, — произнёс он глухо. — Господин просит вас в кабинет. Немедленно.
Меня обдало холодом, будто весь сад вдруг вымерз изнутри. Грудь сжалась. Я кивнула, поднялась и пошла. Руки дрожали. Шаги были ватными. Мне хотелось спрятаться, раствориться в стенах. Но нельзя.
Подойдя к кабинету, я постучала и ждала.
— Войди.
Когда я вошла в кабинет, отец сидел за огромным деревянным столом, окруженный бумагами и сигаретами, как всегда. Не подняв головы, он бросил на стол тонкий матовый пакет.
— Это на вечер, — сказал коротко. — Надень. Готовься. Через два часа выезжаем.
Я сделала шаг вперед и взяла пакет, даже не успев задать вопрос. Сердце билось в горле.
— Сегодня ты — наша витрина. Сделай вид, что ты умеешь быть полезной.
После этих слов я покинула кабинет и вернулась в свою комнату. Сев на край кровати, я развернула упаковку. Ткань была тонкая, как шелест бумаги, цвет мокрого асфальта. Платье — обтягивающее, короткое, с открытой спиной и глубоким вырезом. Почти не пристойное. Почти как угроза. Я посмотрела на него в руках и почувствовала, как внутри все сжалось.
Я надела его медленно. Оно было холодным, как ледяная вода. В нем я чувствовала себя уязвимой. Как мясо, выставленное на витрину. Каждое движение заставляло ткань натягиваться и скользить. Я подошла к зеркалу и сразу отвернулась. Не могла смотреть на себя такой.