Меня не спрашивали. Меня демонстрировали.
Сенатор повернулся ко мне, окинул взглядом, который, казалось, прожигал кожу.
— А можно мне на пару слов с твоей очаровательной дочерью? — спросил он у отца, не отводя от меня глаз. — В таком обществе даже стареющий политик чувствует себя молодым.
— Конечно, — ответил отец без колебаний. — Только не слишком долго. У нас ещё разговор с губернатором.
Он отступил, не взглянув на меня. Просто ушёл.
Я осталась с этим жирным зверем, который медленно взял меня под руку и повёл в сторону, туда, где было меньше света и больше тишины.
Мой живот скрутило. Холод прошёлся по позвоночнику.
— Вы такая хрупкая, Эмили, — сказал он, словно смакуя каждую букву. — В вас есть то, чего давно не хватает в этом мире — послушание.
Я не ответила. Не могла. В горле стоял ком. Хотелось убежать, закричать, стереть с себя этот вечер
— Уверен, вы знаете, как угодить не только отцу, но и его… партнёрам, — продолжал он, приближаясь, будто я — блюдо, которое он собирается съесть.
Я отступила на шаг, стараясь не показывать страха. Но он был — липкий, как пот на его лбу, как его взгляд.
— Я… — голос предательски дрогнул, — я не очень хорошо понимаю в делах отца.
— О, это и не нужно, — усмехнулся он. — Ты просто будь рядом. А остальное — мы решим за тебя.
Я почувствовала, как дрожат пальцы. Хрупкая, как он сказал. Но внутри что-то начало гудеть — глухо, болезненно, как предвестие шторма. И я снова поймала взгляд. Издалека. Он смотрел на нас. На меня. И я вдруг захотела, чтобы мне помогли.
Но шагов не было. Я осталась одна. С чужими руками рядом. С голосом, от которого мутило. С ощущением, будто у меня отбирают право дышать.
Сенатор наклонился ближе. Его пальцы скользнули по моему запястью — медленно, с мерзкой уверенностью.
— Я скажу прямо, Эмили, — его голос стал липким, как патока, — ты не просто красива. Ты создана для того, чтобы принадлежать мне. Я могу дать тебе всё. Шик, статус, бриллианты. Но взамен ты будешь там, где должна быть. В моём доме. В моей постели. Всегда.
Я даже не сразу поняла, что он сказал. Слова осели внутри, как яд. Вены будто заполнились грязью.
Он выпрямился, улыбнулся, похлопал меня по плечу — как свою вещь.
— Решайся, крошка. Но знай: я всё равно получу то, что хочу.
Он развернулся и пошёл прочь — к отцу и губернатору, пожимая руки, смеясь. Как будто ничего не было. Как будто не вывернул меня наизнанку.
Я стояла как вкопанная. Колени подгибались. Меня трясло. Потом — рывок. Бежать. Куда угодно. Лишь бы не здесь.
Я влетела в туалет, схватилась за раковину, глядя в зеркало. Там — я. Но не я. Лицо бледное, губы дрожат, глаза огромные, как у загнанного зверя.
Рвота подступила, и я не сдержалась. Всё, что я проглотила за вечер — улыбки, страх, отвращение — вырвалось наружу.
Я долго умывалась, пытаясь смыть с себя всё это. Хоть что-то.
И тут — шаги. Мужские. Тяжёлые.
Я обернулась. В дверях стоял он. Прислонился к косяку, как будто, так и надо.
— Ты… ты не туда. Это женский, — выдавила я, дрожа от неожиданности.
Он усмехнулся.
— Правда? А я подумал, что по этой роскоши — золотые краны, ароматы и плач — я попал в номер люкс.
Я не знала, смеяться или кричать. Просто смотрела на него.
— Выйди — слабо сказала я.
Он подошёл ближе, не отводя взгляда.
— Ты не была так многословна, когда стояла с тем уродом. Ты уже решила, что стоишь уже достаточно, чтобы старый ублюдок купил тебя оптом?
Словно хлыст. Громкий, точный. Ударил по тому, что я пыталась спрятать.
Ладонь зажглась до боли. Я даже не осознала, как подняла руку. Просто — щёлк. И его лицо качнулось в сторону.
Я замерла. В ужасе. Вина захлестнула мгновенно. В голове всплыли слова отца:
Женщина должна знать своё место. Руку поднимает только та, кто хочет быть сломленной.
— Я… прости, пожалуйста. Я не хотела. Я… — начала лепетать, хватаясь за его рукав. — Это просто… я подумала, что ты… я…
Он выровнялся, посмотрел на меня долго. А потом — усмехнулся. И тихо сказал:
— Твоё «не хотела» звучит громче, чем всё это дерьмо здесь.
Я смотрела на него, не веря. Он не злился. Не кричал. Он усмехается. Как будто всё это — только начало игры. А я — уже в ней.
— Так… сколько ты стоишь, правда? — добавил он, играя с прядью моих волос. — Или тебе просто не хватает на такси до свободы?
Я хотела что-то сказать. Возразить. Вырваться из его тона, его взгляда. Но вдруг поняла: он видел меня. Не платье. Не маску. Меня.