И именно это — пугало больше всего.
Он ещё смотрел на меня, и я чувствовала, как между нами натянулась невидимая нить — неразрешённая, тревожная. Потом он вдруг потянулся к моей сумочке, как будто делал это ежедневно, без капли сомнения, и вытащил оттуда телефон.
— Эй… — я попыталась протестовать, но голос звучал слабее, чем хотелось.
Он легко разблокировал экран. Конечно. Пароль ставить было запрещено. Отец говорил, если нечего скрывать — нечего и прятать.
Этот мужчина даже не удивился. Просто ухмыльнулся.
— Ну-ну, мисс Морретти, посмотрим, как часто вы звоните в ад, — пробормотал он, пролистывая список контактов, и вдруг набрал номер.
Он приложил телефон к уху, а потом, когда заиграла вибрация в его кармане, засмеялся. Открыто, дерзко, так, как не смеялся никто на этом вечере.
— Теперь у тебя есть мой номер, куколка, — сказал он, подмигнув. — Если вдруг решишь, что не хочешь продаваться за недвижимость и ложиться под жирного урода… наберёшь. А я — наберу позже. Обязательно.
И он ушёл.
Так просто. Как будто этот странный момент между нами был шуткой. Или игрой. Только я — не смеялась.
Я уставилась на экран. Новый контакт: господин. Без объяснений. Я быстро переименовала его. Отец убьет меня, если узнает.
Я ещё раз плеснула холодной водой на лицо, нащупывая остатки спокойствия. Привычная маска снова легла на кожу — улыбка, взгляд, походка. Всё, чему меня учили. Всё, чем я была для них.
Когда я вышла, отец уже обсуждал что-то с губернатором. Сенатор тоже был рядом — теперь более уверенный, как будто его цель всё ближе. Он не смотрел на меня. Не сейчас. Он знал: я уже где должна быть.
Я снова стала украшением. Витриной. Молчаливой тенью отца.
Люди подходили, смеялись, поднимали бокалы. Я отвечала как надо. Все движения — по отрепетированному сценарию. Только сердце больше не билось ровно.
Я искала его. Глазами. Каждый угол, каждую колонну. Его больше не было. Как будто растворился.
Но я помнила. Его взгляд. Его голос. Его ухмылку. Его дерзость.
И номер в моём телефоне.
Вечер тянулся вечно, а в голове всё крутилось одно:
Почему он ушёл? Почему мне захотелось, чтобы он остался?
Глава 7
Дэниель.
Я вернулся домой рейсом, который задержали почти на два часа. Поэтому я использую частные самолеты, но нельзя было светиться в этой поездке. Холодный Чикаго еще сидел в костях, но Флорида встретила липким, почти вульгарным жаром.
Машина ждала меня у входа, а водитель — один из наших — нервно курил, опираясь на крыло кадиллака.
Кабинет встретил тишиной. Солнце пробивалось сквозь полуспущенные жалюзи, рисуя на полу полосы — словно решетки. Я сел в свое кресло, чуть откинулся назад, давая спине понять, что на сегодня бег закончен.
Брайан появился, как всегда, беззвучно, но уверенно. Он умел быть тенью, и именно за это я его ценил еще больше. На нём — лёгкий летний костюм, галстук чуть ослаблен, глаза — сосредоточены. Он знал, что я не прощаю пробелов.
— Склад проверен. Всё на месте. М4, АК, боеприпасы — в нужных объёмах, промаркировано. Нам есть что продемострировать русским, — сказал он, не теряя уверенности.
Я молча кивнул.
— Встреча пройдет на заброшенном складе. Люди уже там. Всё чисто.
Я отметил, как спокойно он это произнёс. Без нервов, без “но”, без тревожных нот. Всё шло по плану. Наконец-то.
Я встал, прошёлся к окну. Солнце било в глаза, обнажая узкую полосу пыли на стекле. Ни одна машина на подъездной дорожке не двигалась. Всё было слишком тихо. Даже слишком гладко.
— Как настроение у русских? — спросил я, не оборачиваясь.
— Выдержанное. Их человек — Константин — передал, что “ждут с нетерпением, как свадьбу дочери”. С их акцентом даже угроза звучит почти поэтично.
Я усмехнулся.
— У нас, правда, немного другая свадьба намечалась, да, Брайан?
Он не ответил. Он знал, о ком я говорю.
Эмили.
Её имя звучало в моей голове, как шепот на похоронах — неуместно, но невозможно игнорировать.
Я снова сел. Телефон лежал на столе, черным прямоугольником искушения. Ни сообщений. Ни пропущенных вызовов. Хотя я дал ей свой номер.
Может, она уже с ним и ей нравится такой рассклад. С этим жирным ублюдком, который нюхает деньги так, как псы нюхают чужой страх. Он ей в отцы годится, но у него яхты, склады, а главное — благословение её отца. Сицилийцы не торгуют сердцем — они его продают в обмен на влияние.
Я поднял телефон, повернул в руке. Одно нажатие — и я наберу. Один гудок — и услышу её голос. Или не услышу. И тогда это будет хуже. Намного хуже.
— Что-то ещё? — спросил я, не поднимая глаз от экрана.