Он продолжал говорить, будто бы с другими, но для меня:
— Видели, какую я себе нашёл? Настоящий фарфор, а не девка с улицы. И лицо, и фигура, и характер — всё при ней. Главное, молчит, когда нужно.
Кто-то из гостей фыркнул, кто-то похлопал его по плечу.
— Да, повезло тебе, дружище. Молодая, красивая, смирная. Как раз для дома. И, — один из них подмигнул, — для спальни.
Меня словно ударили. Но я не шелохнулась. Тело стало ватным, звук начал глохнуть. Их голоса отдалялись, становились фоном, будто бы я тонула под водой.
Отец смеялся со всеми. Как будто я ему чужая.
Сенатор продолжал говорить:
— Жду-не дождусь, когда она станет моей официально. Уже представляю, как будет сидеть рядом за ужином с другими сенаторами, в своём платьице, послушная, гладенькая. А потом — домой. И я на ней верхом, пока она не станет по-настоящему моей. Знаете, как я люблю в кровати — покорную. Такие долго не ломаются, зато потом — мёд.
Смех. Мужской, грубый, самодовольный. А я стояла и чувствовала, как меня медленно подташнивает. По-настоящему. Где-то в животе всё сжималось и пыталось вырваться наружу. Я была чужой в своём теле, чужой в своей жизни.
Иногда кто-то пытался говорить со мной напрямую:
— Эмили, ты счастлива? — спрашивали с бокалом в руке, и я кивала. Потому что «да» — это было единственное безопасное слово сегодня.
Они даже не ждали ответа. Глаза скользили по моему телу, и тут же переключались обратно на сенатора, словно я не была человеком, а просто маркой дорогого виски, которую он демонстрировал: «Смотрите, какой я статусный».
Он гладил мою руку в такт разговорам, чуть сжимая, будто напоминая, кому я принадлежу. От этого прикосновения хотелось вырваться. Смазать лицо. Исчезнуть.
Но я стояла. Молча. Красивая, чужая, беспомощная.
Все вокруг начали поздравлять, громко хлопать, поднимать бокалы.
— За молодую пару! — раздался тост, и зал взорвался аплодисментами.
Я чувствовала, как тошнота подступает, сердце бешено колотится, а в голове всё смешалось в сплошной хаос.
В какой-то момент сенатор потянулся ко мне, как будто мир вокруг исчез. Его ладонь легла на мою талию, и от одного этого прикосновения по позвоночнику пробежал ледяной укол. Пальцы были влажными, подрагивающими от нетерпения, как у человека, который слишком долго чего-то ждал. Я застыла. Понимала, что будет дальше. Не могла остановить. Не имела права.
Он наклонился. Я ощутила сперва его дыхание — тёплое, липкое, с запахом прогорклого масла, виски и… чего-то мясного. Может, остатки ужина, которым он не потрудился воспользоваться салфеткой? В нос ударил кислый душок — смесь старого пота, одеколона, слишком крепкого, и чего-то человечески-животного, отталкивающе близкого.
Когда его губы коснулись моих, меня передёрнуло внутри. Он целовал, как будто ел — влажно, вяло, с силой. Губы мягкие, рыхлые, скользкие. Его нос прижимался сбоку, и я ощутила, как капля пота стекла с его щеки на мою.
Мне казалось, он делает это дольше, чем нужно. Специально. Как будто смакует момент обладания, торжественно и мрачно, перед всем этим залом, перед отцом, перед богом, если он вообще здесь был.
Я не дышала. Не двигалась. Внутри всё сжималось, сопротивлялось, кричало:
НЕТ, НЕТ, ХВАТИТ.
Но снаружи — всё так, как надо. Я — невеста. Я — красивая. Я — молчу.
Когда он отстранился, медленно, с улыбкой на губах, я ощутила, что губы мои воняют. Не фигурально. Физически. Его запах въелся в меня, как грязь под ногтями. Как плесень. Он смотрел на меня, как на вещь, которая теперь по праву его.
— Ммм, сладкая, — прошептал он так, чтобы слышала только я. — С нетерпением жду первой ночи. Уверен, ты будешь послушной девочкой. Или мне придётся тебя укротить, хм?
Он подмигнул и повернулся к гостям. А они — зааплодировали.
Шампанское, тосты, вспышки камер. Смех. Похлопывания по его плечу.
А я стояла. Ничего не слышала. Только как собственное сердце глухо колотилось в ушах. Воздуха не хватало. Казалось, что внутри всё свернулось клубком.
Я резко развернулась, не смотря на отца, не слушая, кто зовёт. Пробралась сквозь толпу, выскользнула в коридор и захлопнула за собой дверь туалета.
Подошла к раковине, схватилась за края. Тяжело дышала. Глотала ком в горле, но не помогало. Потом… меня вырвало. Снова и снова. Пока из меня не вышло всё — страх, отвращение, ненависть.
Я смотрела на своё отражение в зеркале: бледная, с растрепанными волосами и глупой помадой, размытой по губам. Улыбка невесты, стёртая, как иллюзия счастья.
И тогда я потянулась к сумочке. Телефон. Руки дрожали.
Я долго не думала и набрала его.
Гудки.