Я остановилась на краю ковра. В руках сжата пилка — до побелевших костяшек.
— У меня есть дела, — тихо, но чётко. Я не уверена, зачем это сказала.
Милена всплеснула руками, будто её ударили. Пауза повисла в воздухе, будто время на секунду замерло.
Отец повернулся ко мне. Медленно, без суеты. Глаза — как ножи.
— Ты никчемная, Эмили, — произнёс он. Холодно. Без крика. — Всю жизнь всё через силу. Лень, капризы, отговорки. Ты хоть раз что-то сделала, не закатывая глаза?
Милена отвернулась, скрывая довольную ухмылку. Но я её видела.
Я не ответила. Просто стояла. Всё тело напряжено, язык прижат к нёбу. Хотела бы уйти. Сказать что-то колкое. Убежать на второй этаж, запереть дверь и плюнуть на всё.
Но в этом доме не было запирающихся дверей. Никогда не было.
— Я просто не понимаю, — продолжил он, — почему даже такие мелочи приходится выдавливать из тебя через силу. Всё, что я прошу, — немного участия. И ты даже с этим не справляешься. Никчёмная. Как всегда.
Слово ударило куда-то в грудь, будто изнутри сломался хрупкий стержень. Я перевела взгляд на Милену — она всё ещё смотрела на меня, сдерживая довольную ухмылку. У неё это хорошо получалось — делать из доброжелательности оружие.
— Выполни то, о чём тебя попросили, — продолжил он. — Быстро.
Я кивнула. Не потому что хотела. Потому что в этом доме отказы звучат как вызов. А вызовы — дорого стоят.
Я опустилась на колени у её ног. Вода в тазу была тёплой, пахла мятой. Милена протянула ногу, и я почувствовала, как она смотрит на меня сверху вниз. Как будто уже победила.
Я окунула её ногу в воду, провела пальцами по ступне, словно проверяя — теплая ли вода, как будто мне не всё равно. На самом деле всё было противно — от запаха масла с жасмином до того, как Милена довольно закинула вторую ногу на край таза, будто я — не человек, а часть интерьера.
Я взяла пилку. Начала с большого пальца. Медленно, сосредоточенно, стараясь не смотреть ей в глаза. Милена тихо хмыкнула, поправляя пояс на халате:
—Значит, всё-таки можно быть послушной, если захотеть.
Я ничего не ответила. Молчание — моя защита.
В этот момент у отца зазвонил телефон. Резкий звук разрезал комнату.
Он посмотрел на экран, выдохнул, как будто уже заранее знал, что разговор будет дерьмом. Поднял трубку.
— Да, — сухо. — Я слушаю.
Наступила короткая пауза, и почти сразу голос его стал жёстким, резким:
— Что значит отказался? Ты мне голову не морочь, говори нормально…
Он встал, отошёл к окну. Спина напряжённая, рука сжимает телефон так, будто он сейчас треснет.
— Всё летит к чёртам из-за вас, мрази. Я предупреждал! — голос стал почти рыком. — Если ты думаешь, что сможешь вывернуться — удачи. Мы закопаем тебя вместе с твоими бумажками.
Я замерла с пилкой в руке. Милена тоже притихла. Она делала вид, что занята своими ногтями, но я видела — она прислушивается. Все мы знали, что значит такой тон отца.
Он бросил трубку на стол, не отключив — просто швырнул.
— Эмили, — произнёс резко. — Вон.
Я подняла глаза. Он даже не смотрел на меня — просто махнул рукой, как на собаку, которую прогоняют из-под ног.
Я встала, не говоря ни слова. Оставила пилку рядом с тазом, развернулась и пошла к выходу.
— Закрой за собой, — бросил он вдогонку.
Всё. Как всегда.
В спине — страх. В горле — злость. В сердце — что-то похожее на ненависть, но ещё не оформленное. Пока.
Я вышла из гостиной, закрыв за собой дверь — не слишком громко, но и не так, чтобы это выглядело, как покорность. Просто… ушла, как он приказал.
Прошла пару шагов по коридору и остановилась. Спина была прямая, руки сжаты в кулаки. Я стояла спиной к двери, будто собиралась уйти наверх, но ноги не слушались. Что-то внутри дрожало, как натянутая струна. Я не знала, что именно жду — просто стояла.
Сперва была тишина.
А потом — звук. Приглушённый, но ясный. Стон.
Не тот стон, который в кино. Не тот, что из спальни. Этот был… другой. Удушенный, срывающийся. Как будто человек сдерживает крик.
Я обернулась к двери. Стоны усилились. Резкий шум — будто что-то сдвинули. Потом опять — женский голос, глухой, почти сдавленный. Милена.
Он не ушёл в злости. Он остался. И — как всегда — нашёл, на ком выместить.
Он любил насиловать. Показывать свое превосходство.
Мне не нравилась Милена, но никто не заслуживает такого отношения к себе. Скорее всего, после свадьбы с сенатором, меня ждет такая же участь.
Я стояла там, пока не стало тихо. Полная, тяжёлая тишина.
Через пару минут дверь распахнулась. Отец вышел. Молча. Даже не посмотрел в мою сторону. Прошёл мимо, будто меня не существовало, и, не надевая пиджак, вышел через парадную дверь на улицу. Громко хлопнула дверь. Его шаги стихли.