Я тогда была в панике, растеряна. Он не держал меня, но я не вырывалась.
Губы — тёплые. Запах — немного кожаный, немного мята. Я не хотела. Я не ждала.
Но я не оттолкнула его.
Почему?
Мне не было мерзко.
Это пугало сильнее всего.
Поцелуй с сенатором — я хотела смыть себя потом. Мыло не помогло.
А этот… я думала о нём последующие ночи. С Дэниелем было иначе. В его поцелуе было давление, но не грязь. От его прикосновения мне стало жарко, будто кто-то распахнул в груди окно, и туда ворвался воздух, которого я раньше не знала.
Время быстро пролетело, и когда я получила снова сообщение, что пора действовать и четкую инструкцию, то моя уверенность пропала.
А если сделаю что-то не так? Или не смогу? Что будет с девушкой?
Уже было темно, я стояла на кухне, передо мной — поднос с пирожками. Три из них — с добавленным снотворным. Я точно знала какие: на краю у каждого был крошечный надрез.
Руки дрожали, когда я лепила их. Впервые за всю жизнь я чувствовала себя преступницей.
А ведь я дочка мафиози. Я выросла в доме, где кровь — это валюта.
Но сейчас всё было иначе.
Что, если он обманул?
Что, если я кого-то убью?
Что, если я подставлю и себя, и девушку… если всё это ловушка?
Я попыталась вспомнить его глаза. Тот поцелуй. То, как он смотрел на меня тогда, в туалете.
Там была сила — да. Но не было грязи. Не было холода.
Мне не было противно. И это пугало даже больше, чем сам поцелуй.
Я посмотрела на пирожки.
Если я сейчас всё выброшу — девушка наверху останется одна.
Она уже почти исчезла — за последние дни её лицо стало прозрачным, как пергамент. Щёки впали. Вены выступили на шее.
Она умирала.
Я взяла поднос.
Три пирожка — для охраны.
Остальные — для неё.
Остальные — обычные.
Шаги отдавались в коридоре, как выстрелы.
У двери сидел Ноан — самый спокойный из охраны. Его взгляд скользнул по мне. Он не поднялся, просто хмыкнул:
— Опять пирожки?
Я улыбнулась — немного натянуто:
— Отец велел. Говорит, ты слишком похудел от безделья.
Он фыркнул и взял поднос. Один пирожок тут же исчез в его руке.
Я осталась на месте, наблюдая, как он ест.
Никаких признаков тревоги. Пока что.
Вторая часть миссии — сложнее.
Я открыла дверь. Медленно, осторожно. Шагнула внутрь.
Девушка вынырнула из-под одеяла. Волосы светлые, спутанные, лицо осунувшееся. Она не подняла головы.
— Пять дней, — прошептала я.
Она не ответила.
— Ты здесь пять дней. Кормили мы тебя только три дня.
В последний мой приход у нее была истерика, но я не могла с ней тогда заговорить.
— Я принесла тебе пирожки. Я сама готовила. Поешь. Ты очень схуднула.
Когда я передала ей еду, то она набросилась на нее.
Бедная.
— Прости, я очень голодная, — смущенно сказала она, когда заметила мой пристальный взгляд.
Я тебя понимаю. Знаю какого это голодать. Но я не стала говорить ей это в слух.
Тэя елa жадно, быстро, но всё равно аккуратно, будто внутри неё всё ещё оставалось что-то человеческое.
Она говорила. Тихо. Словно сама с собой. Я не всё понимала, но слова текли — один за другим, будто она боялась, что если остановится, то снова соскользнёт в безмолвие, откуда нет возврата.
Она рассказывала о бабушке.
О том, как та учила её готовить.
Как держать тесто в ладонях, будто оно живое. Как не пересолить. Голос её дрожал не от страха — от нежности. Она говорила с теплом, с таким светом внутри, будто вспоминала другой мир, где её любили. Где ей было место.
И пока она рассказывала — с набитым ртом, с остатками крошек на губах — в груди у меня что-то переворачивалось.
Потому что в её словах была жизнь.
Тёплая, обычная, человеческая жизнь.
Та, от которой её оторвали.
Та, которую я почти забыла.
Я не помнила, когда в последний раз кто-то говорил со мной с такой теплотой.
Без страха. Без выгоды. Без холодного прицела в глазах.
Просто — говорил. О чём-то настоящем.
И это было невыносимо.
Потому что я вдруг поняла — я тоже всё это потеряла. Только раньше.
С мамой.
После её смерти дом стал тёмным. Даже днём.
А отец… он не умеет любить. Он умеет только владеть.
И я — как будто вещь. Как табуретка в углу. Полезная, пока молчит.
Тэя продолжала есть и говорить. Время от времени она вытирала губы ладонью. А я стояла в тени и слушала, как бьётся что-то у неё внутри. И как — будто в ответ — начинает шевелиться во мне.
Я уже собиралась сказать, что пора уходить, когда внезапный звук снаружи заставил нас обеих обернуться.