Я пошла, стараясь не встретиться с ним взглядом.
Спина горела от его усмешки, которую я чувствовала даже не оборачиваясь.
Туалет был простой, но чистый. Зеркало слегка замутнённое, свет неровный. Я подошла ближе, всмотрелась в себя. Волосы спутались, щека всё ещё с заломом от окна. Глаза потемнели от недосыпа и всего, через что я прошла.
Если бы отец меня увидел сейчас.
Он бы сказал, что я позор рода. Что женщина должна быть идеальной даже на допросе.
Я провела пальцами по лицу, попыталась разгладить волосы, вздохнула.
Я вышла из туалета немного чище, но не менее растерянной.
Воздух в помещении был пропитан запахом еды и утренней ленивости. Всё вокруг будто жило по своим правилам: дальнобойщики вон там спорили о погоде, кто-то листал телефон, играла приглушённая музыка из радио на стене.
А он…
Он сидел у окна. Спокойный, уверенный. Растянулся на сиденье, как будто хозяин этого места.
Он кивнул мне — коротко, с полуулыбкой.
Я села напротив, всё ещё осторожно, как будто не знала, можно ли расслабиться в этом странном мире.
Он протянул мне меню.
— Выбирай. Всё, что хочешь. Кроме меня — я не в списке.
Я моргнула.
Меню? Мне?
Это…
Это было странно. Почти шокирующе.
— Я сама?.. — вырвалось у меня.
Он приподнял бровь.
— Ну, разве что у тебя проблемы с чтением. Тогда могу вслух прочитать, с выражением.
Я опустила взгляд на ламинированную бумажку. Салаты, омлеты, сэндвичи, вафли… Всё казалось одновременно доступным и… чужим.
Потому что я привыкла, что выбирали за меня. Отец знал, сколько мне нужно. Или Сьюзан просто делала заказ, пока я молчала. Чтобы я не переела.
И вот я здесь. Одна. С меню.
Никто не диктует. Никто не шепчет, что мне хватит. А может это проверка?
— Я, наверное… салат. — произнесла я неуверенно. — С тунцом. Или с чем-то лёгким.
Он посмотрел на меня прищурено. Глаза сузились. Губы дёрнулись.
Но он ничего не сказал. Просто подозвал официантку и, не отрывая взгляда от меня, продиктовал:
— Сэндвич с беконом — две порции. Мясо — двойное. Хашбрауны. Кофе. Апельсиновый сок. И салат. С тунцом для леди. — Последнее он сказал с усмешкой.
Я почти уставилась на него.
— Ты… ты так много ешь?
— Коплю силы на ночь с тобой.
Я промолчала.
Когда еду принесли, всё выглядело, как пир. Подносы ломились от еды. И запах… он бил в нос и в желудок одновременно. Я даже не заметила, как проголодалась.
Я потянулась за салатом, Дэниель пересел ко мне.
Не спросив. Просто встал и сел рядом, с тем же выражением лица, будто всё абсолютно естественно.
Подвинул одну порцию сэндвичей и мяса ко мне.
— Ешь, — сказал он негромко, почти интимно. Его плечо касалось моего. — Тебе надо становиться крепкой.
Я открыла рот, чтобы что-то сказать — наверное, протестовать, но в этот момент он наклонился ближе и шепнул у самого уха:
— Силы тебе ещё пригодятся. Надо же кому-то мои потребности закрывать. Не все, конечно. Только… основные.
И в тот же момент его ладонь легла мне на колено.
Спокойно. Медленно. Уверенно. Как будто он делал это уже тысячу раз. Как будто ему было можно.
Я застыла.
Меня не передёрнуло. Не стало страшно. Не было желания сбежать.
Его рука была тёплой.
И я — я не знала, что со мной. Но знала одно: это уже не было противно.
Это было опасно.
Я напряглась.
Пальцы дернулись — я попыталась отодвинуть его руку.
— Убери. Мы не одни. — прошипела я, стараясь говорить тихо. Осторожно, не привлекая внимания.
Он не двинулся. Даже бровью не повёл.
— Если не перестанешь шипеть, рука поднимется выше, — сказал он с ленивой, почти ласковой угрозой. — А тогда мы оба привлечём внимание. Готова?
Мой живот сжался.
Чёрт.
Я снова дернулась, и тогда он перешёл к действиям. Спокойно, без спешки, он чуть повернулся ко мне, двинул пальцы вверх, едва-едва скользнув по внутренней стороне бедра. Настолько мягко, что воздух в груди застыл.
— Дэниель, — выдохнула я, — здесь люди…
— Они едят, не пялятся. — его губы были рядом с моим ухом. — А ты дрожишь от одной моей ладони. Это даже мило.
Я сжала зубы. Хотела что-то сказать — язвительное, колкое, отрезающее. Но изо рта не вылетело ничего. Ни слова.
Он знал, что делает. Я чувствовала это — и в голове, и ниже.
Это было страшно. Но не тем страхом, что заставляет бежать.
А тем, который заставляет остаться. Смотреть. Тянуться.
Он вдруг сам убрал руку. Вернул её на колено — спокойно, как будто и не было того короткого, почти невозможного касания. Сжал чуть сильнее.