Громкое заявление.
— В мотеле ты была готова мне отсосать, когда ты успела стать невинной?
Она все еще молчала, но дыхание стало резче. Я чувствовал, что попал куда надо. Но, если честно, мне не хотелось ее обижать. Просто хотелось, чтобы она наконец начала говорить. Перестала быть пустым силуэтом на пассажирском сиденье.
— Куколка, — сказал я тише. — Я возьму тебя, и ты сама будешь меня умолять не останавливаться. Но и играть в жертву тоже не стоит. Мне это не нравится.
Она повернулась ко мне, и в глазах мелькнуло что-то новое. Решимость? Гнев? Или просто усталость?
— Я не буду умолять.
Я усмехнулся.
— Также как и не планировала стонать в машине.
Она молчала. Лицо у нее было бледное. Она снова отвернулась к окну и больше ничего не сказала. Будет сложно. Все это раздражало.
Не потому, что отказала — мне плевать. Я уважаю тех, кто может сказать нет четко, прямо, глядя в глаза. Но она — не из таких. Она вечно мнется, шепчет, будто боится услышать саму себя. Жалкая попытка быть свободной, когда внутри давно цепь.
Я помню ее взгляд в ту первую ночь — зеленые глаза, полные злости, дерзости. Она ударила меня тогда, в туалете. Смело. По-настоящему. Мне даже понравилось — не каждый решится. Я тогда увидел пламя в зеленых глазах.
А теперь? Пепел. Или, может, и огня не было. Иллюзия. Я увидел то, что хотел. А в реальности — дрессированная девочка, которая всю жизнь жила по команде. Кто-то говорил ей, что носить, что чувствовать, когда говорить, когда молчать. И она привыкла. Стала удобной. Безвольной. Удобной игрушкой для тех, кто посильнее.
Может, я ошибся. Надо было отдать ее сенатору. Тот бы наигрался, использовал, вытер ноги и выбросил — как делал не раз. Ей бы и подошло. Безвольным бабам не нужны чувства, им нужен хозяин. Кто-то, кто скажет, как стоять, как стонать, когда улыбаться. Не можешь говорить — не заслуживаешь права быть услышанной.
Может, она уже сломана. А я, как идиот, пытаюсь склеить треснутую куклу. Думаю, что из нее выйдет что-то большее, чем просто очередная тень на поводке.
Скоро мы доедем. И я уже не уверен, что хочу, чтобы она оставалась.
Может, все дело в том, что я не добрался до нее. Не взял свое. Это чувство — липкое, тянущее, раздражающее — не дает покоя. Гложет, как заноза под кожей. Кажется, что стоит один раз взять ее, как положено, до конца, и все пройдет. Станет просто телом. Очередной — ничем не лучше и не хуже.
Один раз. Всего один раз. Жестко, по-настоящему, без этой игры в понимание и нежность. Просто взять. Трахнуть. Тогда все станет на места. И, возможно, это проклятое чувство исчезнет. Больше не будет тянуть. Не будет любопытства, не будет желания разгадывать.
Просто потрахаюсь — и отпустит. Она станет такой же, как все остальные. Просто еще одна в списке. И тогда можно будет спокойно выбросить ее из головы. Из жизни.
В конце концов, она же не протестует всерьез. Только шепчет. Тихо. Как будто ждет, чтобы ее все-таки заставили.
А когда закончу, то найду ей другое применение. Использую ее против отца. Хотя я сомневаюсь, что ему вообще есть дело до этой девчонки. Она для него — семейная ширма, ничего больше. Хорошая картинка.
Если не сработает, то всегда можно бросить кость сенатору. Я видел, как он на неё смотрел. Не как на человека. Как на вещь, на дорогую игрушку, на плоть. Он уже прикидывал, как она будет выглядеть на коленях. Таким, как он, не нужны слова. Ему подавай молчащих, мягких, без воли — таких, как она сейчас.
Возможно, он разочаруется, когда узнает, что я трахнул ее, но точно заберет. Его взгляд был грязный, жадный. Он не упустит возможности сломать ее. А потом выбросит, и никому не будет дела. Ни отец не поможет, ни общество.
И мне тоже будет все равно. Одна ночь — и все отпустит. Она станет не нужной. Станет ничем. Просто еще одной.
Асфальт под колесами сменился знакомым гравием. Дом все ближе.
Ворота скользнули в стороны, как послушные стражи. Камеры щелкнули — знаю, охрана уже отметила наш приезд. Я всегда возвращаюсь тихо, но сейчас не в одиночку. Машина въехала на территорию, фары прорезали тьму, осветив крыльцо и массивную дверь.
Дом стоял темный, немой, но не спящий — как и я. Каменный фасад, старый клен, черная крыша. Все, как я люблю. Жестко, холодно, надежно. Только теперь рядом сидела она.
Я сбавил скорость, машина плавно подкатила к крыльцу. Глушу мотор. В салоне — тишина, тяжелая, как бетон. Эмили не двигается. Смотрит в окно, будто пытается угадать, что ждет внутри. Но угадывать бесполезно.