— Ты уверен?
Я посмотрел на него жестко.
— Если я перезвоню сразу, то он точно что-то заподозрит.
Брайн отступил на шаг.
— Как скажешь.
Я убрал телефон обратно в карман и повернулся к окну. Дождь усиливался. За стеклом серый город жил своей грязной, честной жизнью.
— Позвони Джереми. Я поговорю с ним первым. А потом уже с отцом.
И очень надеюсь, что не придется объяснять ничего.
Брайн подал мне телефон, когда линия на Джереми была уже готова. Я кивнул в знак благодарности, но взгляд у меня оставался холодным. Разговоры с Джереми — это не диалоги. Это минное поле. Не туда ступишь — и привет, новый уровень конфликта.
Гудки. Один. Второй. Третий. Ответил он, как всегда, резко, будто я перебил ему пулю в разгар выстрела.
— Говори, — коротко бросил голос Джереми.
— Хотел убедиться, что в курсе по поводу задержки, — спокойно сказал я. — Груз не добрался до Нью-Йорка.
Он перебил меня мгновенно:
— Ты что, совсем тупой?
Я приподнял бровь, не удивлен.
— Не исключено.
— Мои люди сопровождают груз, Дэниел. Я в курсе. Уже восемь часов как. Ты тоже в курсе. И все равно звонишь, как бабка с рынка лишь бы посплетничать? — он усмехнулся, но без веселья. — У тебя скука?
Я рассмеялся, но без зубов.
— Честно? Соскучился по твоему акценту.
Он фыркнул.
— Ты идиот. Да, есть задержка. Да, федералы копают, но вопрос скоро будет решен. Все под контролем. Через сутки все будет в Нью-Йорке. Ничего не можете сделать нормально.
— Рад слышать. Нарушение поставки не повлияет на наши договоренности, я надеюсь?
Пауза. Очень короткая, но я услышал, как он стиснул зубы.
— С радостью бы от тебя избавился, если бы ты дал повод, — отрезал он. — Но, увы это не он.
И — щелчок. Связь оборвалась.
Я опустил телефон, отдал его Брайну.
— Ну как он? — спросил тот, как будто за этим разговором не слушал каждую интонацию.
— Теплеет, — ответил я с ленцой. — Думаю, еще пара поставок — и мы пойдем вместе на хоккей. Без оружия.
Брайн усмехнулся:
— После спасения Тэи он должен был тебя в личные охраны взять. Или хотя бы в сваты.
— Ничего скоро запишет меня в свою древо, вот увидишь, — поддакнул я.
Он покачал головой, усмехнулся и пошел дальше по своим делам, оставляя меня у окна. Я смотрел на улицу, но мысли были далеко.
На улице все еще моросило, и город казался вымыт до костей. Но внутри было беспокойство, куда глубже дождя.
Я думал об Эмили.
Оставить ее с бабушкой — идея была логичной. На поверхности. Бабушка — надежная, строгая, воспитанная в эпоху, когда гостя принимали с хлебом, вином и психологическим прессингом. Она всегда знает, как обращаться с людьми.
Вот только… не со всеми.
Эмили — не из тех, кто умеет держать удар словом. Она — куколка, которую всю жизнь хранили под стеклянным колпаком, а потом вдруг вытащили в жестокий, мокрый от крови и сделок мир. В ее семье, как я понял, любовь не выражалась ни в ласке, ни в словах. Ее скорее всего учили быть хорошей, послушной и без эмоций. И она выучила этот сценарий, как школьную молитву.
Главное, чтобы она снова не надела эту свою броню послушной девочки. Не начала говорить то, что от нее хотят услышать. Чтобы просто не испугаться. А она испугается — я знаю.
Я не могу этого допустить. Если Эмили снова закроется — будет тяжело ее достать.
Значит, домой я вернусь раньше.
До того, как она снова начнет исчезать изнутри.
Глава 24
Эмили.
Я всегда ненавидела утро. Каждый раз проверяла окно. Наличие машины отца. Напряжение в доме. Законы. Правила. Сегодня все было иначе.
Этот дом слишком светлый, слишком просторный и слишком чужой.
И вот я сижу за овальным столом, с идеально расставленной посудой, кружкой в руках и двумя женщинами напротив — одна старая, но цепкая, вторая — молодая, красивая.
Дэниелу позвонили. Он отодвинул стул и, не объясняясь, ушел. Только перед уходом поцеловал бабушку. Это было так тепло, что мне стало неловко. Хотела бы я такого же отношения к себе? Да. Будет ли у меня так? Не знаю. С каждый годом все меньше верю в это.
— Так вот, милая, — бабушка Дэниела заговорила сразу, как Дэниель скрылся из кухни. — Начнем с начала. Что этот тебе наговорил? Не бойся, я знаю, как его отлупить.
Вот опять. Теплота в ее голосе согревала. Она даже не знает меня, а уже защищает. Причем защищает от собственного внука.
— Я…он ничего.
— Тогда почему ты дрожишь? — она говорит спокойно, почти ласково, но ее глаза смотрят пристально, будто сканируют.