Я пытаюсь улыбнуться, но уголки губ слушаются плохо.
— Я всегда такая…я волнуюсь…я не знаю правил. — мой голос с каждым разом становился все тише.
Бабушка продолжала смотреть на меня. Она не торопилась заговорить, будто показывала мне, что ответ ее не удовлетворил.
— Вас очень красивый дом, — произношу. Беспомощная фраза, но лучше, чем молчание.
— О, да этот дом видел такое, что ему уже все равно, кто в нем живет. А вот мне — не все равно. Скажи-ка, Эмили, ты давно знакома с моим внуком?
Я делаю глоток чая. Горячий. Горло обжигает, как воспоминания, от которых не могу избавиться.
— Не так давно.
— Ага. — Она прищуривается. — А почему ты здесь? Он создает тебе проблемы?
— Нет, — отвечаю, слишком быстро, и тут же замечаю это. Успокаиваю голос. — Нет. Просто… обстоятельства сложились.
Она наклоняется ко мне чуть ближе. В ее морщинах — уверенность и многолетняя привычка к тому, чтобы из любого человека вытаскивать правду.
— Девочка моя, я не первый день живу. Я видела, как он из школы сбегал, как под окна девкам карабкался, и как врал с видом святого. Так что не бойся этого засранца. Я, знаешь, сколько раз его в угол ставила? Даже уже не сосчитать. Расскажи правду.
Я будто застыла.
Кто я для него?
Я и сама не знаю.
— Просто… он помог мне, — тихо говорю я. — Не более.
Она смотрит с минуту, как будто читает между строк.
— Ага. Помог. Просто так, по доброте душевной?
— Иногда люди помогают, — отвечаю, осторожно. — Просто потому, что не могут иначе.
— Мы сейчас про моего внука говорим? Думаешь, он помог тебе по доброте душевной?
Бабушка выпрямляется, вздыхает и откидывается на спинку стула.
— Ладно. Пока не хочешь — не говори. Но знай: если он сделал что-то глупое, или если он обидит тебя — я узнаю. И ему будет мало.
Снова. Хочется разрыдаться. Почему она заботиться обо мне?
— Он… ничего не делал плохого, — произношу с усилием. Не потому, что это правда. А потому что так нужно. Я не хочу ее расстраивать.
— Ага, ага. — Она кивает, не верит ни на грамм. — И родители у тебя где? Отпустили тебя так просто?
В этот момент девушка, та, наклоняется ко мне и предлагает еще чая. Я киваю. Лишь бы не смотреть бабушке в глаза.
— Мамы нет. А отец в Чикаго. — Я стараюсь, чтобы голос звучал спокойно. — Он не знал.
— Соболезную. — сказала бабушка. — Что значит отец не знает. Ты прячешься?
— Нет, — сразу. И снова слишком быстро.
Она улыбается. Небольшая, но очень знающая улыбка.
— Ну-ну. Смотри, деточка. Здесь тебя никто не тронет. Но и лгать тут бесполезно. Дом слышит, стены запоминают. А я вообще все вижу. Расскажешь, когда будешь готова, но не ври мне никогда.
С этими словами она берет свою кружку, откидывается и вдруг меняет тему.
— Завтракать-то будешь по-настоящему, а не крошку по крошке ковырять?
— У меня не очень аппетит… — начинаю я, но бабушка уже машет рукой.
— Неправильно. Тут у нас никто голодом не сидит. Особенно девочки. Сайомха, положи ей яйца и подогрей булочки.
Я краем глаза смотрю на Сайомху. Ее движения беззвучны, точны. Ни слов, ни даже намека на участие в разговоре. Она будто часть этого дома — тень, которая знает все, но никогда ничего не скажет. Теперь я знаю, как зовут эту прекрасную девушку. Вот только кто она им. Могу ли я спросить?
Бабушка между делом спрашивает:
— А читать любишь?
Я моргнула.
— Да. Иногда.
— Значит, вечером ты пойдешь со мной в библиотеку. Покажу, что тут можно почитать, чтобы не сойти с ума.
Я не знала, что ей ответить.
Скажу лишнее — накажут. Промолчу — накажут. В моем доме я была как на минном поле. А здесь? Я не знаю. Буду учиться на ошибках.
И все, что мне остается — это сидеть, улыбаться и доедать омлет, который я даже не просила.
Завтрак закончился. Или, вернее, закончился для всех, кроме меня — я все еще пыталась доесть остатки омлета из вежливости.
Сайомха молча собрала чашки, тихо скользя между стульями, словно двигаясь по выученному маршруту. Ни одного лишнего звука. Ни единого взгляда. Она будто не существовала в привычном смысле — была движением, воздухом, частью дома.
Я не выдержала.
— Давайте я помогу, — встала почти порывисто, поставив кружку на край стола. — Правда, неудобно как-то… вы тут все сами…
Сайомха на секунду остановилась, не поднимая глаз.
— Спасибо. Я справлюсь.
Голос ее был мягкий, но твердый. Без намека на обиду — просто факт. Как будто я предложила вмешаться в тонкий механизм.
Я слегка растерялась.
И тут бабушка поднялась.
— Пойдем, Эмили, — сказала она, поправляя накинутый на плечи легкий шалевый платок. — Покажу тебе двор. Надо же чем-то занять себя, пока мой внучок, играет в серьезного мужчину.