Я последовала за ней, радуясь, что допрос на этом закончен.
Мы вышли из кухни через стеклянные двери, и я увидела восхитительный двор. Широкая терраса, светлая плитка под босыми ступнями. Потом — мягкий спуск, ступени, утопающие в зелени.
Территория дома была огромной. Не роскошной в кричащем смысле — она была умной, продуманной, как дорогой парфюм: без перебора, но с эффектом. Клумбы — старомодно ухоженные, будто из журналов шестидесятых.
Розы. Лаванда. Где-то дальше аллея с высокими кипарисами. Фонтан — не вычурный, но с приятным звуком воды. И беседка, спрятанная в тени, как обещание покоя.
Я остановилась, вдыхая.
— Красиво, — сказала я почти шепотом.
— Конечно, красиво. Мы же не дикари, — усмехнулась бабушка, идя неторопливо, словно на прогулке с внучкой, а не с гостьей, которую пару минут назад допрашивала на завтрак.
Мы шли по дорожке, выложенной кирпичом. Она не спешила, и мне это нравилось. Тут все происходило как будто медленно, с уважением к тишине.
— Здесь хорошо думается, — сказала она. — Особенно когда внутри все шумит.
Я не ответила. Она, кажется, этого и не ждала.
— Когда мне было лет двадцать, — продолжила бабушка, — я тоже сбежала. Правда, не из дома. От обещанного будущего. Меня хотели выдать замуж за скучного юриста. Которому было почти семьдесят.
— И что вы сделали?
— Я не вышла за него. Я вышла того, который умеет молчать.
Я рассмеялась тихо, но искренне. И в этот момент впервые почувствовала к ней… теплое что-то. Не страх, не напряжение. Просто — уважение, может.
— А как же ваша семья приняла ваше решение?
— Видишь, эту историю я расскажу тебе позже. Когда ты решишься рассказать свою.
Я кивнула. Буду ли я готова рассказать? Разрешат ли мне рассказать?
— Так что, — сказала она, поворачиваясь ко мне, — я знаю, когда страх всегда рядом. Но я тебе даю слово, что в этом доме, пока я жива, ты в безопасности. А я планирую жить долго. Пока правнуков не увижу. Хотя бы штук десять. А это будет не скоро. Мои внуки, хоть и страстные, но тормознутые. Так что не бойся импульсивности Дэниеля.
Я опустила взгляд. Мне не было страшно. Просто… я не знала, что сказать.
Она не стала ждать ответа.
— Пойдем, покажу тебе апельсиновый сад. Там сейчас цветет. Может, перестанешь хмуриться.
Мы пошли дальше. Я чувствовала запах цветов, легкий ветер, солнце, пробивающееся сквозь листву.
И впервые за долгое время мне не хотелось бежать.
Я просто шла рядом. И слушала.
Когда мы вернулись в дом, бабушка просто кивнула и исчезла где-то в глубине коридора, словно вся эта прогулка была не более чем еще одной главой из ее плотного дневника.
Я осталась стоять у лестницы, не зная, куда себя деть. Было слишком светло, слишком тихо. Даже воздух казался чужим.
Наверх я поднималась медленно, будто бы опасаясь, что ступени подо мной хрустнут, выдадут.
Комната, в которую меня поселили, была теплой. Просторной. Уютной, как те фотографии из старых журналов, что я рассматривала в детстве, мечтая, что когда-нибудь сбегу из дома и окажусь именно здесь. В таком месте. Вдали от голосов, приказывающих, от взглядов, оценивающих.
Но теперь, оказавшись здесь на самом деле, я чувствовала только тревогу.
Беспокойство ползло по спине. Привычное. Как в детстве, когда в доме отца резко стихали разговоры — и ты понимала: сейчас будет что-то важное. Или страшное.
Я села на край кровати, машинально провела ладонью по покрывалу. Мягкое, тонкое, пахло мятой. Все тут было слишком правильным.
Я была к такому не готова.
Мои мысли были как оса в банке. Стучали, жужжали, больно жалили.
Что здесь можно говорить, а что — нельзя?
Кто здесь хозяин на самом деле — бабушка, Дэниель?
Могу ли я кому-то доверять?
Могу ли вообще говорить?
А отец…
Где он сейчас?
И что сделает, когда поймет, что я сбежала?
Накажет? Конечно. Вопрос не если, а как.
Он умеет наказывать. Слова у него для этого — тонкие, режущие. Как лезвия.
А иногда — и вовсе без слов. Просто тишина, которая давит больше любого крика.
Я поднялась, прошлась по комнате, потом снова села.
Потом — легла. Просто на минутку. Глаза закрылись сами.
“Не спи”, — сказала я себе.
Но я уже не слышала себя.
Тело словно выключилось. Как лампа в доме, где вырубили свет.
Я погрузилась в мягкую, вязкую темноту. Без снов. Без мыслей.
Тишина впервые за долгое время не была опасной.
Я просто уснула.