Надо было мягче, я знал. Но по-другому пока не умел.
Ее страх — он прожигал. Потому что был знаком. Потому что я его узнавал.
Только страх других людей меня никогда не волновал. Почему же сейчас меня это раздражает?
Прошло уже пару минут, а за дверью — тишина. Ни звука.
Я прислонился к стене, скрестил руки. Глаза прикрыл, считал до десяти. Потом до двадцати.
Ничего.
Да сколько можно?
Я ворвался в комнату без стука. Посмотрел на нее. Она все еще сидела на кровати, не поднимая глаз. Руки сцеплены в коленях, пальцы белые от напряжения.
— Куколка, ждешь ужина в кровать? Тут такой сервис только после горячего траха. Приступим?
Ее лицо залилось краской. Она покачала головой.
— Я… — ее голос был тихий, невнятный. — Может… я просто не пойду. Уже поздно. Есть так поздно — ну… это вредно.
Я замер.
— Вредно? — переспросил я, подходя ближе. — Что именно?
Она мямлит, тихо, будто извиняясь за существование:
— Ну… еда. Поздно же. Для фигуры…
Я вскинул бровь. Если это услышит бабушка, то она меня четвертует, даже не вникая кто виноват в ее этих мыслях.
Но продолжал молчать, поэтому тишину заполняла она.
— Поздно же… и я не ем так. Ночью. То есть… стараюсь.
Она запнулась, глотнула.
— Это… ну, нехорошо для тела.
Тихо, с надрывом, будто оправдывается за преступление.
Смешно. И ни хрена не смешно.
Я смотрел на нее — тонкую, как стебель. И понимал: кто-то, когда-то, методично и долго вбивал ей в голову, что она должна быть меньше, тише, легче. Невидимее.
Кто-то хотел, чтобы она исчезла сама по себе — сантиметр за сантиметром, ложка за ложкой.
Найду. Перееду. Сотру с земли.
— Ты вообще себя в зеркале видела? — сказал я, хрипло. — Тебе вредно? Да ты весишь как мой пиджак.
Она прикусила губу. Глаза округлились, но не от страха. Скорее — от смущения. И чего-то еще, чего она сама не понимала.
— Я просто… — начала она, но слова не складывались. — Я не думала, что нужно… То есть, я не знала, по правилам ли…
— Куколка, — перебил я. — Хватит мямлить.
Извините, но у меня тоже есть нервы. Она уже играет на них, как на гитаре.
Она вздрогнула. Я это увидел. Ударил не туда, не хотел, но пошло оно все к черту. Надо, чтобы дошло.
— Кто тебе вбил в голову эту хрень? — спросил я уже жестче, медленно. — Кто тебе сказал, что жрать — это плохо? Что ты должна быть невесомой, чтобы тебя не выгоняли из комнаты?
Молчание.
Глаза — в пол.
Я сжал кулаки. Готов был разорвать глотку любому, кто клал на ее плечи этот груз. Кто научил ее бояться хлеба, тепла, своего голоса.
Кто внушил, что она всегда в чем-то не права.
Наверняка отец. Ублюдок старый.
Вот кто ей ломал спину, пока она улыбалась за столом и считала глотки воды.
— Ладно, — бросил я, выпрямляясь. — Давай так. Или ты идешь со мной и ужинаешь, как нормальный человек. Или я принесу ужин сюда, но напомню, что ужин в кровати только после жаркого соития.
Она приподняла голову, глаза округлились.
Я ухмыльнулся.
— Я упрямый, куколка. И голодный. Так что выбирай: у тебя три секунды, чтобы спасти меня от совместного ужина на моей кровати.
Один…
Два…
Она еще сильнее сгорбилась, как будто от этих слов стало только хуже.
И в этот момент я понял. У меня нет терпения святого. Все. Хватит.
Медленно подошел к кровати. Она подняла взгляд — глаза испуганные, полные недоумения.
— Что… ты…
Не успела договорить. Я просто взял ее. Резко, но осторожно.
Обеими руками. Подхватил под колени, под спину — она была легкая, как воздух. Как будто ее и не было вовсе.
— Раз ты не хочешь идти есть, — буркнул я, — тогда я тебя понесу.
Она издала странный звук — смесь протеста, шока.
— Что?! Нет! Ты… ты с ума сошел? Поставь меня!
Вот и голос прорезался. Никто больше не мямлит, даже наоборот — она говорит в приказном тоне. Считайте меня извращенцем, но мне нравится. Я усмехаюсь ее словам.
— Молчи, — сказал я, уже не глядя на нее, и шагнул с ней за порог.
На лестнице было темно и тихо. Только ее дыхание, сбивчивое, теплое где-то у меня на шее.
И внутри — тихое, звериное удовлетворение.
Потому что я ее нес.
И никто ее уже не тронет.
— Поставь меня! — прошипела я, извиваясь у него в руках, как рыба, вытащенная из воды.
— Еще немного вот так дернешься, и мы полетим вниз, — спокойно отозвался он. — Со всеми твоими комплексами.
Она вцепилась в меня крепче. Умничка.
Глава 26
Эмили
Я зацепилась за его плечо, стараясь выглядеть хоть немного достойно. Бесполезно. Он нес меня так уверенно, будто я ничего не весила. Как сумку. Нет — как подушку. И, судя по тому, что даже не сбился с дыхания, весила я действительно не больше подушки.