Стыд сжигал меня изнутри. Грудь поднималась в панике, лицо горело. Я чувствовала, как краснею — не просто на щеках, а вся. Даже пальцы ног, казалось, налились жаром.
Когда он свернул на кухню, мне хотелось провалиться в пол.
Там уже сидели бабушка и та утренняя девушка — Сайомха.
Обе повернулись одновременно.
Сайомха застыла, как будто боялась пошевелиться.
А бабушка… бабушка расплылась в широкой, такой слишком довольной улыбке.
— Господи, mo ghrá geal, — сказала она с абсолютно серьезным лицом. — Я, конечно, просила тебя пригласить девушку на ужин, но не думала, что ты поступишь как варвар.
Я почувствовала, как меня будто облили кипятком. Я попыталась снова вырваться, но Дэниель только хмыкнул, прошел к столу и аккуратно усадил меня на стул. Как куклу. Или — хуже — как ребенка.
— Ты же знаешь меня, — лениво сказал он, усаживаясь рядом, небрежно закинув руку на спинку своего стула. — Я не ославлюсь терпением. А куколка любит играть на моих нервах.
Он это сказал спокойно. Сухо. Но в голосе проскользнуло что-то — почти ухмылка, почти намек.
Я не осмелилась поднять голову. Смотрела на свои колени, чувствуя, как кровь стучит в ушах.
Уверена, я сейчас сияю, как рождественская витрина.
— Ну все, — продолжила бабушка, протягивая мне чашку с чаем. — Ты уже в плену. У этого засранца все именно так и начинается. Сначала несет, потом кормит, а потом — в загсе бумаги подписывать.
Я чуть не подавилась воздухом.
Сайомха тихонько прыснула, прикрывая рот.
Я вцепилась в чашку обеими руками. Не сказать ничего — казалось безопаснее всего.
Дэниель лишь лениво откинулся назад, глядя на меня с прищуром.
— Бумаги? Ну, если она продолжит так дергаться в моих руках, я, пожалуй, начну с другого. Мы же в современном мире, штамп старый век.
Я сжалась еще сильнее.
Господи, заберите меня отсюда. Сейчас. Прямо сейчас. Или дайте дырку в полу. Или окно.
Я ощущала его взгляд. Легкий, но цепкий. Как будто он проверял — дрожу ли я еще.
И я дрожала.
Я старалась не смотреть ни на кого. Просто сидела, удерживая ложку в дрожащих пальцах, и прикидывала, сколько еще надо просидеть в тишине, чтобы меня отпустили обратно… в спасительное одиночество.
Но вдруг передо мной оказалась тарелка. Полная. Слишком полная.
Дэниель молча, без спроса, аккуратно накладывал еду — не один раз, не два, а щедро и уверенно, будто накрывал для кого-то, кого собирается откармливать к зиме.
Запеченное мясо, овощи в масле, сливочная паста, теплый хлеб, зелень, запеченная тыква…
Ароматы такие, что у меня закружилась голова. Грудинка с розмарином так благоухала, что слюна предательски подступила к языку.
Я подняла глаза, не выдержав.
Стол был роскошно накрыт — домашнее, и такое ароматное. Не как у отца. Здесь было… живо. По-настоящему. В каждом блюде была забота, вкус, запах жизни.
И этот человек, сидящий рядом со мной, смотрел так, будто в уме уже выбирал наказание, если я не доем хотя бы половину.
Я взяла вилку.
Первый кусочек был как глоток воздуха после долгого подводного погружения.
— Вот и умница, — пробормотала бабушка, не отрываясь от беседы с Сайомха.
Они втроем разговаривали будто давно и легко — перебрасывались фразами, подшучивали, перекидывались взглядами.
У меня словно закладывало уши: я слышала, но не совсем понимала, как можно так… разговаривать. Без страха. Без осторожности в каждом слове.
Я слушала, ела и не вмешивалась.
— Завтра ей нужно будет что-то купить, — сказала бабушка, кивая в мою сторону. — Она не может вечно ходить в твоей одежде, Дэниель. Это очень по-варварски.
Я почти подавилась, снова вспомнив, в чем сижу: его футболка, его штаны, закатанные на два оборота, потому что утопаю в них. Волосы не причесаны, щеки красные — я чувствовала себя то ли щенком, то ли подопечной в приюте.
Но вместо того чтобы согласиться, Дэниель взглянул на меня — лениво, но с этим дьявольским прищуром. И выдал.
— Я, между прочим, крайне доволен. Мне редко так везет, что кто-то так хорошо носит мои вещи.
Уголки его губ дрогнули. Это было не просто шутка. Это было… что-то еще. Легкое. Теплое. Слишком.
Бабушка фыркнула и, смеясь, вытянула руку, чтобы легонько шлепнуть его по плечу:
— Засранец ты, mo ghrá geal. В кого ты такой пошел, а?
— В тебя, конечно, — сказал он с притворной серьезностью и хлебом в руке.
Все рассмеялись, даже Сайомха.
А я все еще пыталась понять, как такое возможно — смеяться за ужином. Есть и смеяться.
Не бояться взгляда. Не ждать, когда скажут «хватит» или отодвинут тарелку. Не ждать наказания.