Даже присела рядом за стол.
Прогресс. Маленький. Но все же.
Я ел молча. Бабушка что-то бормотала на ирландском — тихо, себе под нос.
Эмили кусала маленькими укусами, но ела. Это уже не был страх. Скорее привычка. Ничего. Выбьем.
Когда я доел, вытер рот салфеткой, встал.
— Как закончишь выходи, я жду в машине. Поедем.
Эмили вскинула голову — удивленная, может, чуть испуганная.
Но не задала вопросов. Умничка. Уже понимает.
Я наклонился к бабушке, чмокнул в щеку.
— Спасибо, старая ведьма. Вкусно.
— Пошел к черту, — фыркнула она, но улыбалась. — Эмили надо благодарить, она готовила.
Девочка еще сильнее зажалась. Будет тяжело. Но намного интереснее.
Я усмехнулся и вышел.
На ходу достал сигарету, сунул в рот.
В штанах тесно. Эта чертова майка на ней. Эти красные щеки. Эти ноги, мелькнувшие из-под ткани, когда она ставила тарелку.
Да, я на грани.
И, будь моя воля, я бы уже не выпускал ее из комнаты.
Но пусть. Пусть привыкает. Пусть сама дойдет. Когда дойдет — я не оставлю от нее ничего прежнего. Запрусь с ней в комнате на месяц. Будет стонать и извиваться от удовольствия.
Черт. Надо прекращать. Или съездить к шлюхе. Вечером.
Я завел двигатель, включил музыку — на низкой громкости, просто чтобы не слышать, как стучит в висках.
Куколка. Каждый ее взгляд — как по венам ток. Блядь. Я хочу ее так, что у меня внутри все в узел.
Пальцы сжались на руле. Костяшки побелели.
И тут она выходит.
Я приподнялся в кресле — и сразу пульс пошел в чертям.
На ней все та же майка. Моя. Только она теперь сползла с плеча, оголив ключицу и половину шеи.
Голые ноги. Волосы чуть растрепаны. Лицо чистое, без макияжа.
Но в таком виде — она как гребаная наживка для волков.
Выколоть бы всем глаза. Каждому ублюдку, кто хоть на секунду глянет.
Каждому охраннику, кто стоит у ворот и сейчас косит в ее сторону.
Даже если краем глаза.
Когда она приблизилась к машине, я открыл окно и рявкнул — резко, зло, как удар кнутом:
— Ты че, совсем охуела?
Она застыла на месте, как будто я выстрелил.
— В чем ты вышла? Ты видела, как выглядишь? Ты чья, блядь, собственность, чтоб так перед моими людьми разгуливать?
Щеки вспыхнули. Она зажала край майки руками, но уже поздно. Я видел. Все, кто надо — тоже видели.
— Назад. Переоденься. Сейчас же.
Она молчала. Зажалась. Старалась слиться с землей.
— Ну? Чего встала, иди уже. — Голос у меня был хриплый от злости.
От того, что она моя, но еще не знает, как это должно выглядеть.
Когда она успела стать моей? Блядь, я подумаю об это позже.
— У меня нет одежды. — так тихо промямлила, что я еле расслышал.
Придурок.
Сам же забрал ее без одежды. Сам везу покупать новую.
А теперь рвусь на куски от того, что она вынуждена ехать в моей майке.
Она могла что-то взять у бабушки. А не выходить в этом.
Но если она думает, что может вот так шляться по моему двору перед моими людьми. Она еще плохо меня знает.
Глава 30
Эмили.
Его реакция пугала. Что я должна была надеть? У меня ничего нет. Было стыдно просить. Я пыталась сказать что-то, но горло сдавило. В голове все путалось, страх сжимал грудь так, будто вот-вот вырвется наружу.
Он шагнул ко мне, и я почувствовала, как его рука легла мне на талию. Я подняла голову, встретила его взгляд. В нем не было нежности — только решимость и власть.
Я вздрогнула от прикосновения, но не осмелилась сопротивляться.
— Ты будешь вертеть своей задницей только при мне. Ты меня слышишь? — низко проговорил он, с оттенком ревности и контроля. — Никто не посмеет даже взглянуть на тебя без моего разрешения. Ты моя.
Затем он резко поцеловал меня — это был не нежный поцелуй, а заявление. Жесткий, требовательный, будто он закреплял свое право на меня. Я не могла вырваться. Внутри меня все рвалось — страх, смятение, а вместе с тем и какое-то странное чувство защищенности. Я закусила губу, стараясь не заплакать.
— В машину, — коротко сказал он и открыл дверь.
Я послушно села, пытаясь успокоить дыхание. Дэниель сел за руль, руки крепко сжимали руль, лицо напряжено. В воздухе висела напряженность.
Мы ехали в машине, и тишина вокруг была тяжелой, как свинцовая. Я старалась не смотреть на Дэниеля, боялась поймать в его глазах эту злости. Сердце бешено колотилось — казалось, она вот-вот выпрыгнет наружу.
Напряжение было настолько густым, что казалось, воздух вокруг нас дрожит. Он меня поцеловал при всех. Теперь должно последовать наказание. Я сжала руки в кулаки, пытаясь не дышать слишком громко, боясь, что он почувствует мой страх.